Картинки из позапрошлой страны

Картинки из позапрошлой страны

15 августа фонд Calvert22 показал в Лондоне докумен­тальный фильм Леонида Парфенова «Цвет нации» о пионере цветной фотогра­фии в дореволюционной Рос­сии Сергее Прокудине-Гор­ском, который снял множество цветных фотографий современной ему страны. Представлять картину приехал сам автор.

Леонид Парфенов проехал по местам, которые Прокудин-Горский сфотографировал сто лет назад, и сравнил, что бы­ло и что стало. Первый вывод фильма Парфенова лириче­ский: в течение всего двадца­то­го века на территории Рос­сии старательно уничтожались памятники дореволюционной Руси, и в результате древне­русские города оказались в забвении, а современная Рос­сия стала третьей за сто лет цивилизацией, возник­шей на территории от При­балтики до острова Ратманова. С двумя предыдущими она не имеет ничего общего.

Второй вывод – практиче­ский: в дореволюционной Рос­сии жили совсем не так хмуро и смуро, как потом рисовала советская пропаганда и как мы привыкли считать. Страна строила плотины, железные дороги и мосты; одежда на крестьянах и рабочих, слов­лен­ных камерой Прокудина-Горского, поражает яркими цветами, а лица людей не вы­ражают страданий угнетенного класса. В своих поисках аутен­тичности Парфенов да­же находит камень, запечатленный Прокудиным-Горским, на котором сто лет назад бы­ло высечено любовное признание некой Элизе. Надпись хоть и изрядно стерлась, но сохрани­лась, а вот связь по­колений между тремя Рос­сиями утеряна безвозвратно.

После показа фильма «Цвет нации» в кинотеатре Rich Mix автор ответил на вопросы аудитории и на вопросы журналиста «Англии». Мы публикуем его ответы.

– Как вы узнали про фотографии дореволюционной России Прокудина-Горского, которые сейчас принадлежат Библио­теке Конгресса США? И как началась работа над фильмом?

– Как только в Библиотеке Конгресса США отсканирова­ли стеклянные пластины Про­кудина-Горского и получили эти фотографии, они сразу повезли выставку по миру. Первая была в Москве в на­чале 2000-х, и я на ней был.
Я про это давно знал. Но вообще снять научно-популярный фильм о том, что существовала такая технология съемки в цвете, что один негатив отвечает за красный, второй за синий, третий за зеленый – это не задача журналистики. Я снимал другие фильмы.
Но после фильма о Влади­мире Зворыкине ко мне обра­тились из Библиотеки Конг­рес­­са. Они посмотрели мой фильм и взяли его себе, пос­кольку Зворыкин – это рус­ский, который уехал в Амери­ку. Они написали мне длинное учтивое письмо, что если я захочу что-то в таком же ду­хе снять про Прокуди­на-Гор­ско­го, то они дадут мне все права на использование фотографий.

– То есть вы согласились снимать фильм, потому что вам дали права на использование фото?

– Мне не хотелось снимать без какой-то сверхзадачи. А вот сравнить две родины, 2013 и 1913 года – вот это задача, это для меня. И круглая дата – сто лет с 1913 года – меня задевала, потому что вот же она зафиксирована, та страна!
Я очень торопился, чтобы снять Дмитрия Николаевича Свечина [внук фотографа, французский иммиг­рант преклонного возраста, стал одним из собеседников Парфенова и рассказал в филь­ме много интересного о судьбе главного героя. – Ред.]. Он прожил еще два года после съемок.
У меня давно была мысль высказаться на тему того, что мы – какая-то третья страна, и так получилось, что тоже называемся Россией. Хотя понятно, что царской России мы не наследуем. Даже юридически Россия является правонаследницей только СССР.
Мне было интересно сравнить теперешнюю Россию с позапрошлой страной. У меня был очень прагматичный взгляд. Мне всегда казалось, что самое интересное с журналистской точки зрения – поехать ровно в те же места и там, где стояла его тренога, поставить свою треногу.

«Меня родиной не надо пугать»

– Вы ожидали увидеть то, что увидели? Ведь с одной сторо­ны перед вами лежат 1900 фо­­тографий, на которых изоб­ра­жена цветущая индуст­ри­аль­ная православная страна 1913 года, а в 2013-м вы ездите и ви­дите запустение и забвение.

– А что я Россию не знаю, что ли? Я в пятидесяти километ­рах от Топорни родился [То­порня – деревня в Вологод­ской области, одно из мест, где снимал Прокудин-Горский. – Ред.]. Меня родиной не надо пугать. Просто я понимал, что это способ донести до зрителя, до какой степени мы – другая цивилизация. Понима­ете, вы не можете сравнивать черно-белую фотографию до­револю­ционной России и се­годняш­нюю цветную из того же самого места. Вам будет мешать, что техника изобра­жения сов­сем другая. Посмот­ришь на такое, подумаешь: «Вот это из­менилось и вот это. Все ме­няется». А когда смотришь на фотографию Прокудина-Гор­ского, которая технически сня­та будто бы вчера, тогда ты видишь настоящую разницу.

– Вы искали все 1900 точек съемки? Есть какие-то места, которые вы не смогли найти?

– Нет, все места известны. Есть несколько таких чудаков-энтузиастов, в их числе Васи­лий Дрючин и Вячеслав Рат­ни­ков, которые в интернете ведут сообщества, посвященные Прокудину-Горскому. В том числе они накопили очень много материалов сопоставительной съемки, которые я использовал.
Кроме того, фотограф сам многое записывал, да и многие места просто хорошо извест­ны. «Вид Вытегры», например. Вот райцентр, вот она Вытег­ра. Другое дело, что не все из этого телегенично. Где-то ут­раты – такие, что вообще ни к чему не привяжешься. Уже во­обще ничего не понятно. Это раз. Во-вторых, очень много од­ноплановых фото. Не хочется же постоянно говорить: ну вот и еще одна снесенная церковь.

– То есть вы не ставили себе цель рассказать о пионере цветной фотографии? Выз­вать у людей гордость за то, что он был из России?

– Я даже не могу представить, что надо сделать, чтобы в Рос­­сии каждому человеку стало известно что-то новое. Утра­чен некоторый фокус. В 2010 году мы делали фильм о рус­ском инженере, создателе те­левещания Владимире Зво­ры­кине. Его показывали, его пропагандировали, ему поставили два памятника, но все равно никто ничего о нем не знает. Проблема еще и в том, что в России нет неких новых зна­ний, неких новых мифов пост­советского периода. Ка­кая-то есть огромная общест­венная апатия, никто ничего не хочет знать. Алла Пугаче­ва до сих пор остается самым попу­ляр­ным человеком в стра­не после должностных лиц. Но она ро­дилась в 1949 году!

– Похоже, что в дореволюционной России вам уютнее…

– У меня нет такого, как говорила Фаина Раневская: «Хочу в XIX век». Нет, я это делал, чтобы показать, что вот оно такое подлинное. И оно утрачено. И все попытки сделать вид, что оно не утрачено – это создать какие-то фейки, это построить новоделы. Мне просто хотелось назвать вещи своими именами. За сто лет мы третья страна, совсем другая, такого больше нигде нет. И, конечно, у нас преемствен­ность с Советской Россией го­раздо сильнее, чем с царской Россией. Никто из нас носи­те­лей той жизни не зас­тал. Я не хочу сказать, что тогда было хорошо, а сейчас плохо, я просто хочу сказать, что это раз­ное. Ну нельзя перевести ка­мергера Его Им­ператор­ско­го Величества в члены ЦК КПСС. В Велико­бри­тании можно проследить эту преемственность, а в России – нет.

– Неужели мы совсем ничего не унаследовали от царской России?

– Ну послушайте, это не значит, что ничего не осталось, но нет живой человеческой связи. Уклад жизни, отношения, об­ращения – этого всего не ста­ло. В стране сразу были отме­нены духовенство, чиновниче­ство, офицерство, аристокра­тия, купечество. И все это за­менила другая какая-то эли­та, которую потом еще раз заме­нили. Хорошо, можно ска­зать, что великая русская литера­ту­ра всегда была. Да, но мы на нее смотрели по-другому! Нас в школе учили, что Го­голь и Пушкин – это борцы с самодержавием. И слишком высоко ставили Чер­нышев­ско­го, Добролюбова и Белинского.

– Некрасов писал о том, что крестьяне измучены голодом, избиты барином, а у Проку­ди­на-Горского на фотографи­ях крестьяне – сытые и в яр­ких нарядах? Как же так вышло?

– У Некрасова так вычитывала советская критика. Где у него это написано? «Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц, с красивою силой в движеньях, с походкой, со взглядом ца­риц»… И так далее, и так да­лее. А заканчивается словами: «И по сердцу эта картина всем любящим русский на­род!» Где тут задавлена она, эта крестьянка? Вот при кол­хозном крестьянстве, я пони­маю, что баба не шла к обед­не, потому что обедни не бы­ло. Потому что церковь зак­рыли и хорошо если не разрушили. Знаете, советская статистика всегда сравнивала всю после­дующую историю с 1913 го­дом. Просто потому, что это был последний мирый год Рос­сийской империи, по кото­рому, помимо всего, есть дос­товерная статистика. Тогда бы­ло принято считать, что 1913 год был какой-то ужасный, потому что сейчас мы производим в 17 раз больше электроэнергии, в 24 раз боль­ше чугуна и стали на ду­шу населения и особенно мно­го, по сравнению с 1913 годом, мы производим комбайнов. А по­том отношение изменилось.

– И лица людей изменились. На фото у людей 1913 года такие лица…

– Прокудин-Горский был хи­миком-инженером. И для него то, что на фото получаются натуральные цвета, – самое главное. Для него его фотогра­фия – это никакое не искус­ство. Он просто все фиксиру­ет. Он снимал малые го­рода. А лица… У меня такое ощущение, что он не думал, что эти лица так изменятся, что появятся советские лица.
[В советские времена], что­бы играть царских генералов, нужно было брать прибалтов. Потому что, как говорил Жва­нецкий, когда мы видим над бальным платьем графини ли­цо буфетчицы зенитного училища… Поэтому, что касается людей, то теперь мы считыва­ем информацию, которую Про­­кудин-Горский туда не закладывал. Единственный портрет, над которым он це­ленаправленно работал, это портрет Льва Толстого.

– В фильме вы делаете вид, будто садитесь на стул с портрета Льва Толстого. Где вы его взяли?

– При условии, что я не буду садиться, мне предлагали и настоящее кресло Льва Нико­лаевича. А при условии, что я буду садиться, мне в яснополянском музее дали копию. Но я сказал, что не буду са­диться и на копию тоже. Ведь могут подумать, что я сажусь на кресло Толстого, и я никогда не объяснюсь и не отмоюсь.

– Известно, что ношение Тол­стым простой крестьянской одежды, в которой он запечатлен на портрете, это некая его личная блажь. Но все-та­ки он барин и поэтому краси­вая голубая рубаха на Тол­с­том не поражает. А вот обыч­ные крестьяне, которых фо­то­графировал Прокудин-Гор­ский, они тоже все в яр­ком. Это немного странно, как буд­то люди сбегали с работ на полях домой, чтобы переодеться для фотографии.

– Как ставят этот период в театре? Все же любят ставить Чехова. Бары в белом все, а все русские мужики и бабы в каких-то дерюжках. По всему миру вот так вот выглядит Россия 1913 года, а какая она на самом деле была? Вот эти девочки в Топорне. Что это? Кто мог представить, что на лиловом может быть бордовый орнамент? А оказывается, лю­ди носили на себе… храм Ва­си­лия Блаженного просто. An­to­nio Marras так делает теперь.
Есть фотография рабочих на Байкальском руднике. И там сидит, скажем, 15 мужиков. Из которых четверо в розовых рубашках, трое в салатовых, трое в синих в белый горошек. Вот это поразительно. Были же все эти ивановские ситцы, тверские. Они были роскош­ные совершенно, но мы никог­да не видели, как это на жи­вых людях, когда вот все они пятнадцать сидят и все они цветные! Вырви глаз просто какие цвета. Это как будто их Kenzo одевал. Или вот: Kenzo и Etro просто нервно курят в стороне. У нас стереотип восприятия такой, что это была такая блекленькая страна, а она вон каким чертополохом цвела на самом деле!

– А теперешняя страна в ка­кой гамме? Великобрита­ния, например, за пределами Лон­до­на: серый, коричневый, темно-зеленый.

– В Советском Союзе главный цвет был «немаркий». Так он назывался. А описывать вообще Россию… Вы знаете такую шутку: нет никакой единой Рос­сии, кроме той, что нес­проста пишется в кавычках? Описывать вообще Россию невозможно. Наше общество – это очень слоеный пирог. Кто-то в России живет так, как, мо­жет быть, в Лондоне не жи­вут, а кто-то живет так, как будто XIX век еще не кончился. Люди живут в разных временах, с разными возможностями, в разных темпах. Нет никакой средней России.

– Тогда последний вопрос, вол­нующий людей, кото­рые много лет пытаются пос­чи­тать, сколь­ко русских жи­вет в Лондоне. Никто не зна­ет, как определить, кого имен­но счи­тать. Как, по-ва­ше­му, можно определить, рус­ский че­ловек или нет? По язы­ку, по пас­пор­ту, по месту проживания пред­ков? И как посчитать?

– Ну вы мне не подсказывайте варианты ответов! Как? По культуре, по самоощущению. Вот и все. Например, истори­че­­ски в городской русской сре­де есть люди, являющиеся рус­скими по языку, по культуре, по мироощущению, но по национальности они евреи, та­тары, грузины, армяне, нем­цы. Это вопрос культуры, этики, са­моощущения. Чело­век сам себя идентифицирует. Русские же очень разные. Мне кажет­ся, что на этот воп­рос человек от­вечает сам, а не за него кто-то говорит, что вот ты такой. Я очень много таких русских встре­чал, кото­рым легче гово­рить по-анг­лий­ски или по-фран­цузски. Я вот северянин и мне очень ре­жет ухо фрика­тив­ное «г», ког­да говорят «юх», вместо «юг». Это и темпера­мент другой, и другая дистан­ция при обще­нии, все другое. Поэтому «рус­ский» – это воп­рос самоощущения. А как их посчитать – меня это не заботит.

 

Показ фильма и встреча с Леонидом Парфеновым бы­ли приурочены к выставке работ Сергея Прокудина-Гор­ского в галерее Calvert22, которая закончилась 17 ав­гус­та. Однако некоторые ра­боты пионера цветной фо­то­графии в Лондоне можно увидеть на выставке Prim­ro­­se: Early Colour Photo­grap­hy in Russia, которая прохо­дит в The Photo­graphers’ Gallery до 19 октября.

Посмотреть фильм «Цвет Нации» Леонида Парфенова: http://vimeo.com/98734962

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply