Angliya

Десять вопросов Людмиле Петрушевской

Десять вопросов Людмиле Петрушевской

Первый эпитет, который приходит в голову, когда говоришь о Людмиле Петрушевской, – «удивительная». Она действительно не умещается ни в какие обыденные рамки – поэтому, наверное, не любит такое официозное слово «литератор» и просит называть себя писателем. И ее лондонский вечер  «Кабаре Нуар», который пройдет 18 июня, тоже нельзя описать какими-то банальными словами, ведь Людмила Стефановна будет не только читать свои рассказы со сцены, но и исполнит песни собственного сочинения. И это надо видеть и слышать! А специально для «Англии» писательница ответила на несколько вопросов.

Ваш вечер в Лондоне будет не только литературным, но и музыкальным. Выступать на сцене – это, кажется, осуществление вашей давней мечты?  

Вечер в Лондоне  будет по преимуществу литературным – но с музыкой. Поскольку все тексты песенок – это мои стихи. Кроме того, я буду читать цикл «Парадоски» и свои «Загадочные сказки». Обычно народ хохочет. А мечта о сцене была, да. Когда меня, актрису,  выгнали из эстрадного театра МГУ за нарушение дисциплины. Но скоро я ушла ради ребенка с работы, стала запрещенным автором, и пришлось для заработка выходить на сцену. В советское время такие полулегальные вечера были единственной отдушиной для интеллигенции. Допустим – «встреча с молодыми актерами МХАТ» – и они играют неразрешенную пьесу «Чинзано», а я читаю ненапечатанные рассказы. Иногда актеры даже отдавали мне свой гонорар. Знали, как я живу…

Что сейчас является вашим приоритетом – музыка или все же литература? Что доставляет больше удовольствия сегодня?

Да все вперемешку. Удовольствие, прямо сказать, среднее. Тяжелая работа. Иногда текст песенки сочиняется месяц. А в мелодии, я помню, вдруг несколько нот как будто выскочили из фильма «Шербурские зонтики»… И неделями бьешься, как  их заменить…

Вы рассказывали в одном из интервью, что, по сути, писательская известность пришла  к вам достаточно поздно. К музыке вы вернулись тоже недавно. Почему так произошло?

Писательская известность пришла ко мне сразу, после первого рассказа «Такая девочка». Текст пошел гулять сначала по Москве, а потом и повсюду. Недавно один телеведущий вдруг мне стал рассказывать прямо в эфире, как его родители перепечатывали мои пьесы и рассказы на машинке, а он  тайно  читал. Ребенок был. А «Такую девочку» опубликовали только спустя 20 лет… Музыку в юности я сочиняла, была такая девушка с гитарой. Но потом бардовские ми-миноры мне надоели, я пела детям исключительно арии из опер (в университете училась в оперной студии, меццо-сопрано, сорри, три с половиной октавы). А как произошли песенки – моя дочь Наташа с 16 лет поет в рок-группе. Иногда она просила меня написать текст (правда, скоро начала сочинять сама, так принято у них). И эти стихи оставались. И бывало, что они сразу притягивали к себе какую-то мелодию. Утром проснешься – а в голове нескончаемо вертится мотив… И ты не знаешь – был ли он или это новое что-то. Я даже консультировалась с музыкантами. Если говорили – нет, такого не было, все. Зеленый свет.

Вы закончили факультет журналистики и даже какое-то время работали по профессии. В чем для вас заключается принципиальная разница между занятием журналистикой и литературой?  И каково это было – работать журналистом в советское время?

Я же  из семьи врагов народа. Поэтому лозунги у меня не получались. Врожденный я нелегал. А работала  на радио, в «Последних известиях», и писать приходилось о художественных выставках в основном (где, до какого числа и сколько работ).  И от такого текста надо было лечиться, дома, за машинкой. Училась у Пруста, у Томаса Манна, преклонялась перед их длинной фразой. И вдруг подружка-оператор Зинка Мавропулос рассказала мне свою историю. И я все поняла. Мой  путь,  именно такой стиль. То есть никакого стиля, документ. Ни портретов, ни диалогов, ни эпитетов. Как если ты рассказываешь случай. Не будешь же говорить подруге: «Слушай, был прекрасный осенний день, так называемое бабье лето. Солнце вдруг пробилось сквозь тучи …» Нет, скажешь: «Не знаю, по-моему, она уже умерла, хотя в нашем доме никого не хоронили». Это я написала ту самую «Такую девочку, совесть мира». Ее отнесли в журнал «Новый мир». Но напечатать было нельзя. И я очень долго записывала чужие истории, которые меня терзали. Так писала, как будто транслирую глас народа, беспощадный, ничему не верящий, все знающий наперед – и как бы никого не щадящий. На самом деле там были рыдания. Я каждый раз плакала, заканчивая рассказ. И добрые люди все понимали. Недобрые считали меня черным автором…

В советское время ваши произведения запрещали… сегодня (хотя, конечно, не в такой форме) появляется негласная цензура. И многие, кажется, готовы с этой цензурой смириться. Что вы думаете по этому поводу?

Думать тут нечего. Никогда не разрешала себя править. Только что вышла книга «Санаториум». Издательство  всегда печатало меня сразу, через два месяца. А эту держали больше года. Я уж и не надеялась…

Сегодня ваши произведения оценены не только в России, но и во всем мире. Иностранные критики даже сравнивают вас с Эдгаром По. А как вы сами относитесь к такому сравнению?

Эдгар По – мой любимый. Ему я тайно посвятила повесть «Конфеты с ликером». Там тот же сюжет – убийцы  убивают себя волей жертвы.

Как и у Эдгара По, ваши рассказы часто касаются тем, которые принято называть «мрачными». Однако, слушая ваши интервью и музыкальные выступления на сцене, всегда испытываешь очень светлое, позитивное ощущение. Как вы сами объясняете такую двойственность?

Я веселый человек. Но иногда такое происходит, что вынести невозможно. Вступает некий сюжет, и только передав его другим, то есть написавши – успокаиваешься.

Почему вас привлекает именно короткий жанр? Нет ли у вас замысла написать большой роман?

Уже написала. Роман «Номер Один, или в садах других возможностей». Биографический роман «Истории из моей собственной жизни». Повести «Время ночь», «Свой круг» и «Маленькая девочка из «Метрополя». Поэму «Карамзиндеревенский дневник».  Юмористические сериалы «Дикие животные сказки» и «Морские помойные рассказы». Да и мои пьесы – это ведь романы, в которых нет подсказок типа «Она подумала, что». Ну и для будущего почти готовое, утопия со знаком минус. Сюжет для бондианы…

Когда сам становишься родителем, то понимаешь, что детские книги – сказки и стихи – на самом деле написаны в большей степени взрослыми для взрослых. А вы, когда пишете свои сказки, все-таки к кому обращаетесь? И важно для вас донести какую-то мораль, которая будет понятна ребенку?

У меня трое детей, им я читала на ночь. И засыпала раньше, чем они. Тогда я стала сочинять, каждую ночь по новой сказке. Такая «Шахерезада» 36 лет с перерывами (дочка младше первого сына на 18 лет, а потом родились внучки). Когда я  (не часто) записывала эти сказки, я добавляла туда детали и намеки   в первую очередь для родителей, чтобы они не заснули…

Вы однажды сказали, что «писатель, когда кроит свою книжку, он совершенно не думает о читателе, к сожалению большому». Почему «к сожалению»? Вы сами думаете о читателе, когда пишете? И если да, то каким вы его себе представляете?

Потому что, честно сказать, я ведь приемное устройство. Я пишу не по собственной воле – вот села утром, вырубила телефон, колочу по клавишам. Нет. Записываю, когда настигает меня текст. Как вот эти мелодии по утрам…  А о читателе я думаю, когда задаю ему некоторую загадку. Прячу концы в воду. Думаю: «Догадаешься?» Или когда хочу его посмешить, вот это с превеликим удовольствием.

Вопросы задавала Юлия Варшавская, фото Сергея Карпова /ТАСС /предоставлено фондом ВАРП.

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

Новые публикации