Картинки из позапрошлой страны

Картинки из позапрошлой страны

15 августа фонд Calvert22 показал в Лондоне докумен­тальный фильм Леонида Парфенова «Цвет нации» о пионере цветной фотогра­фии в дореволюционной Рос­сии Сергее Прокудине-Гор­ском, который снял множество цветных фотографий современной ему страны. Представлять картину приехал сам автор.

Леонид Парфенов проехал по местам, которые Прокудин-Горский сфотографировал сто лет назад, и сравнил, что бы­ло и что стало. Первый вывод фильма Парфенова лириче­ский: в течение всего двадца­то­го века на территории Рос­сии старательно уничтожались памятники дореволюционной Руси, и в результате древне­русские города оказались в забвении, а современная Рос­сия стала третьей за сто лет цивилизацией, возник­шей на территории от При­балтики до острова Ратманова. С двумя предыдущими она не имеет ничего общего.

Второй вывод – практиче­ский: в дореволюционной Рос­сии жили совсем не так хмуро и смуро, как потом рисовала советская пропаганда и как мы привыкли считать. Страна строила плотины, железные дороги и мосты; одежда на крестьянах и рабочих, слов­лен­ных камерой Прокудина-Горского, поражает яркими цветами, а лица людей не вы­ражают страданий угнетенного класса. В своих поисках аутен­тичности Парфенов да­же находит камень, запечатленный Прокудиным-Горским, на котором сто лет назад бы­ло высечено любовное признание некой Элизе. Надпись хоть и изрядно стерлась, но сохрани­лась, а вот связь по­колений между тремя Рос­сиями утеряна безвозвратно.

После показа фильма «Цвет нации» в кинотеатре Rich Mix автор ответил на вопросы аудитории и на вопросы журналиста «Англии». Мы публикуем его ответы.

– Как вы узнали про фотографии дореволюционной России Прокудина-Горского, которые сейчас принадлежат Библио­теке Конгресса США? И как началась работа над фильмом?

– Как только в Библиотеке Конгресса США отсканирова­ли стеклянные пластины Про­кудина-Горского и получили эти фотографии, они сразу повезли выставку по миру. Первая была в Москве в на­чале 2000-х, и я на ней был.
Я про это давно знал. Но вообще снять научно-популярный фильм о том, что существовала такая технология съемки в цвете, что один негатив отвечает за красный, второй за синий, третий за зеленый – это не задача журналистики. Я снимал другие фильмы.
Но после фильма о Влади­мире Зворыкине ко мне обра­тились из Библиотеки Конг­рес­­са. Они посмотрели мой фильм и взяли его себе, пос­кольку Зворыкин – это рус­ский, который уехал в Амери­ку. Они написали мне длинное учтивое письмо, что если я захочу что-то в таком же ду­хе снять про Прокуди­на-Гор­ско­го, то они дадут мне все права на использование фотографий.

– То есть вы согласились снимать фильм, потому что вам дали права на использование фото?

– Мне не хотелось снимать без какой-то сверхзадачи. А вот сравнить две родины, 2013 и 1913 года – вот это задача, это для меня. И круглая дата – сто лет с 1913 года – меня задевала, потому что вот же она зафиксирована, та страна!
Я очень торопился, чтобы снять Дмитрия Николаевича Свечина [внук фотографа, французский иммиг­рант преклонного возраста, стал одним из собеседников Парфенова и рассказал в филь­ме много интересного о судьбе главного героя. – Ред.]. Он прожил еще два года после съемок.
У меня давно была мысль высказаться на тему того, что мы – какая-то третья страна, и так получилось, что тоже называемся Россией. Хотя понятно, что царской России мы не наследуем. Даже юридически Россия является правонаследницей только СССР.
Мне было интересно сравнить теперешнюю Россию с позапрошлой страной. У меня был очень прагматичный взгляд. Мне всегда казалось, что самое интересное с журналистской точки зрения – поехать ровно в те же места и там, где стояла его тренога, поставить свою треногу.

«Меня родиной не надо пугать»

– Вы ожидали увидеть то, что увидели? Ведь с одной сторо­ны перед вами лежат 1900 фо­­тографий, на которых изоб­ра­жена цветущая индуст­ри­аль­ная православная страна 1913 года, а в 2013-м вы ездите и ви­дите запустение и забвение.

– А что я Россию не знаю, что ли? Я в пятидесяти километ­рах от Топорни родился [То­порня – деревня в Вологод­ской области, одно из мест, где снимал Прокудин-Горский. – Ред.]. Меня родиной не надо пугать. Просто я понимал, что это способ донести до зрителя, до какой степени мы – другая цивилизация. Понима­ете, вы не можете сравнивать черно-белую фотографию до­револю­ционной России и се­годняш­нюю цветную из того же самого места. Вам будет мешать, что техника изобра­жения сов­сем другая. Посмот­ришь на такое, подумаешь: «Вот это из­менилось и вот это. Все ме­няется». А когда смотришь на фотографию Прокудина-Гор­ского, которая технически сня­та будто бы вчера, тогда ты видишь настоящую разницу.

– Вы искали все 1900 точек съемки? Есть какие-то места, которые вы не смогли найти?

– Нет, все места известны. Есть несколько таких чудаков-энтузиастов, в их числе Васи­лий Дрючин и Вячеслав Рат­ни­ков, которые в интернете ведут сообщества, посвященные Прокудину-Горскому. В том числе они накопили очень много материалов сопоставительной съемки, которые я использовал.
Кроме того, фотограф сам многое записывал, да и многие места просто хорошо извест­ны. «Вид Вытегры», например. Вот райцентр, вот она Вытег­ра. Другое дело, что не все из этого телегенично. Где-то ут­раты – такие, что вообще ни к чему не привяжешься. Уже во­обще ничего не понятно. Это раз. Во-вторых, очень много од­ноплановых фото. Не хочется же постоянно говорить: ну вот и еще одна снесенная церковь.

– То есть вы не ставили себе цель рассказать о пионере цветной фотографии? Выз­вать у людей гордость за то, что он был из России?

– Я даже не могу представить, что надо сделать, чтобы в Рос­­сии каждому человеку стало известно что-то новое. Утра­чен некоторый фокус. В 2010 году мы делали фильм о рус­ском инженере, создателе те­левещания Владимире Зво­ры­кине. Его показывали, его пропагандировали, ему поставили два памятника, но все равно никто ничего о нем не знает. Проблема еще и в том, что в России нет неких новых зна­ний, неких новых мифов пост­советского периода. Ка­кая-то есть огромная общест­венная апатия, никто ничего не хочет знать. Алла Пугаче­ва до сих пор остается самым попу­ляр­ным человеком в стра­не после должностных лиц. Но она ро­дилась в 1949 году!

– Похоже, что в дореволюционной России вам уютнее…

– У меня нет такого, как говорила Фаина Раневская: «Хочу в XIX век». Нет, я это делал, чтобы показать, что вот оно такое подлинное. И оно утрачено. И все попытки сделать вид, что оно не утрачено – это создать какие-то фейки, это построить новоделы. Мне просто хотелось назвать вещи своими именами. За сто лет мы третья страна, совсем другая, такого больше нигде нет. И, конечно, у нас преемствен­ность с Советской Россией го­раздо сильнее, чем с царской Россией. Никто из нас носи­те­лей той жизни не зас­тал. Я не хочу сказать, что тогда было хорошо, а сейчас плохо, я просто хочу сказать, что это раз­ное. Ну нельзя перевести ка­мергера Его Им­ператор­ско­го Величества в члены ЦК КПСС. В Велико­бри­тании можно проследить эту преемственность, а в России – нет.

– Неужели мы совсем ничего не унаследовали от царской России?

– Ну послушайте, это не значит, что ничего не осталось, но нет живой человеческой связи. Уклад жизни, отношения, об­ращения – этого всего не ста­ло. В стране сразу были отме­нены духовенство, чиновниче­ство, офицерство, аристокра­тия, купечество. И все это за­менила другая какая-то эли­та, которую потом еще раз заме­нили. Хорошо, можно ска­зать, что великая русская литера­ту­ра всегда была. Да, но мы на нее смотрели по-другому! Нас в школе учили, что Го­голь и Пушкин – это борцы с самодержавием. И слишком высоко ставили Чер­нышев­ско­го, Добролюбова и Белинского.

– Некрасов писал о том, что крестьяне измучены голодом, избиты барином, а у Проку­ди­на-Горского на фотографи­ях крестьяне – сытые и в яр­ких нарядах? Как же так вышло?

– У Некрасова так вычитывала советская критика. Где у него это написано? «Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц, с красивою силой в движеньях, с походкой, со взглядом ца­риц»… И так далее, и так да­лее. А заканчивается словами: «И по сердцу эта картина всем любящим русский на­род!» Где тут задавлена она, эта крестьянка? Вот при кол­хозном крестьянстве, я пони­маю, что баба не шла к обед­не, потому что обедни не бы­ло. Потому что церковь зак­рыли и хорошо если не разрушили. Знаете, советская статистика всегда сравнивала всю после­дующую историю с 1913 го­дом. Просто потому, что это был последний мирый год Рос­сийской империи, по кото­рому, помимо всего, есть дос­товерная статистика. Тогда бы­ло принято считать, что 1913 год был какой-то ужасный, потому что сейчас мы производим в 17 раз больше электроэнергии, в 24 раз боль­ше чугуна и стали на ду­шу населения и особенно мно­го, по сравнению с 1913 годом, мы производим комбайнов. А по­том отношение изменилось.

– И лица людей изменились. На фото у людей 1913 года такие лица…

– Прокудин-Горский был хи­миком-инженером. И для него то, что на фото получаются натуральные цвета, – самое главное. Для него его фотогра­фия – это никакое не искус­ство. Он просто все фиксиру­ет. Он снимал малые го­рода. А лица… У меня такое ощущение, что он не думал, что эти лица так изменятся, что появятся советские лица.
[В советские времена], что­бы играть царских генералов, нужно было брать прибалтов. Потому что, как говорил Жва­нецкий, когда мы видим над бальным платьем графини ли­цо буфетчицы зенитного училища… Поэтому, что касается людей, то теперь мы считыва­ем информацию, которую Про­­кудин-Горский туда не закладывал. Единственный портрет, над которым он це­ленаправленно работал, это портрет Льва Толстого.

– В фильме вы делаете вид, будто садитесь на стул с портрета Льва Толстого. Где вы его взяли?

– При условии, что я не буду садиться, мне предлагали и настоящее кресло Льва Нико­лаевича. А при условии, что я буду садиться, мне в яснополянском музее дали копию. Но я сказал, что не буду са­диться и на копию тоже. Ведь могут подумать, что я сажусь на кресло Толстого, и я никогда не объяснюсь и не отмоюсь.

– Известно, что ношение Тол­стым простой крестьянской одежды, в которой он запечатлен на портрете, это некая его личная блажь. Но все-та­ки он барин и поэтому краси­вая голубая рубаха на Тол­с­том не поражает. А вот обыч­ные крестьяне, которых фо­то­графировал Прокудин-Гор­ский, они тоже все в яр­ком. Это немного странно, как буд­то люди сбегали с работ на полях домой, чтобы переодеться для фотографии.

– Как ставят этот период в театре? Все же любят ставить Чехова. Бары в белом все, а все русские мужики и бабы в каких-то дерюжках. По всему миру вот так вот выглядит Россия 1913 года, а какая она на самом деле была? Вот эти девочки в Топорне. Что это? Кто мог представить, что на лиловом может быть бордовый орнамент? А оказывается, лю­ди носили на себе… храм Ва­си­лия Блаженного просто. An­to­nio Marras так делает теперь.
Есть фотография рабочих на Байкальском руднике. И там сидит, скажем, 15 мужиков. Из которых четверо в розовых рубашках, трое в салатовых, трое в синих в белый горошек. Вот это поразительно. Были же все эти ивановские ситцы, тверские. Они были роскош­ные совершенно, но мы никог­да не видели, как это на жи­вых людях, когда вот все они пятнадцать сидят и все они цветные! Вырви глаз просто какие цвета. Это как будто их Kenzo одевал. Или вот: Kenzo и Etro просто нервно курят в стороне. У нас стереотип восприятия такой, что это была такая блекленькая страна, а она вон каким чертополохом цвела на самом деле!

– А теперешняя страна в ка­кой гамме? Великобрита­ния, например, за пределами Лон­до­на: серый, коричневый, темно-зеленый.

– В Советском Союзе главный цвет был «немаркий». Так он назывался. А описывать вообще Россию… Вы знаете такую шутку: нет никакой единой Рос­сии, кроме той, что нес­проста пишется в кавычках? Описывать вообще Россию невозможно. Наше общество – это очень слоеный пирог. Кто-то в России живет так, как, мо­жет быть, в Лондоне не жи­вут, а кто-то живет так, как будто XIX век еще не кончился. Люди живут в разных временах, с разными возможностями, в разных темпах. Нет никакой средней России.

– Тогда последний вопрос, вол­нующий людей, кото­рые много лет пытаются пос­чи­тать, сколь­ко русских жи­вет в Лондоне. Никто не зна­ет, как определить, кого имен­но счи­тать. Как, по-ва­ше­му, можно определить, рус­ский че­ловек или нет? По язы­ку, по пас­пор­ту, по месту проживания пред­ков? И как посчитать?

– Ну вы мне не подсказывайте варианты ответов! Как? По культуре, по самоощущению. Вот и все. Например, истори­че­­ски в городской русской сре­де есть люди, являющиеся рус­скими по языку, по культуре, по мироощущению, но по национальности они евреи, та­тары, грузины, армяне, нем­цы. Это вопрос культуры, этики, са­моощущения. Чело­век сам себя идентифицирует. Русские же очень разные. Мне кажет­ся, что на этот воп­рос человек от­вечает сам, а не за него кто-то говорит, что вот ты такой. Я очень много таких русских встре­чал, кото­рым легче гово­рить по-анг­лий­ски или по-фран­цузски. Я вот северянин и мне очень ре­жет ухо фрика­тив­ное «г», ког­да говорят «юх», вместо «юг». Это и темпера­мент другой, и другая дистан­ция при обще­нии, все другое. Поэтому «рус­ский» – это воп­рос самоощущения. А как их посчитать – меня это не заботит.

 

Показ фильма и встреча с Леонидом Парфеновым бы­ли приурочены к выставке работ Сергея Прокудина-Гор­ского в галерее Calvert22, которая закончилась 17 ав­гус­та. Однако некоторые ра­боты пионера цветной фо­то­графии в Лондоне можно увидеть на выставке Prim­ro­­se: Early Colour Photo­grap­hy in Russia, которая прохо­дит в The Photo­graphers’ Gallery до 19 октября.

Посмотреть фильм «Цвет Нации» Леонида Парфенова: http://vimeo.com/98734962

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.