Другая страна глухих

Другая страна глухих

Картина Мирослава Сла­бош­­пицкого «Племя» получила на Лондонском кинофестивале приз Sutherland за лучший режиссерский де­бют. Награду вручил про­дю­сер Люк Роег, чей фильм «Что-то не так с Кевином» стал лучшим фильмом фес­тиваля в 2011 году. Роег назвал картину Слабош­пиц­кого «оригинальной и мощной», сравнив ее, видимо, со своей собственной работой.

Действие фильма «Племя» происходит в интернате для глухих подростков в ма­леньком украинском городке, где «все плохо»: воспитанники зарабатывают на жизнь пос­тавленной на поток проституцией и с высоты своего «успеха в бизнесе» плевать хотели на учителей. Разговаривают актеры на языке жестов, а зрителю не предос­тавляется даже субтитров. Реальность героев рафинирована до уровня примитивных инстинктов и желаний. Когда же в эту жестокую среду по­падает новый человек, способный на любовь и сочувствие, «племя» воспитанников технично прогибает его под себя. Но через какое-то время ге­рой, не желая ломаться, убивает всех тумбой по голове – «племя»-то глухое, и, когда череп твоего соседа по комнате хрустит под весом тумбоч­ки, где хранятся зубные щет­ки и порножурналы, остальные продолжают сладко и безмятежно посапывать. Бри­танское жюри оценило интерпретацию «вечного» сюжета, мастерски выполненные съемки, режиссуру, неожиданно смелую и откровенную игру непрофессиональных актеров, снявшихся в фильме, а также авторское решение не использовать субтитры и оставить в кино диалоги исключительно на языке жестов.

За день до получения наг­рады Мирослав Слабошпиц­кий ответил на вопросы газеты «Англия».

– Мирослав, создается впе­чат­ление, что события на Ук­раине наконец-то обратили внимание всего мира и на ис­кусство в этой стране. Мир резко за­интересовался укра­ин­скими художниками и го­тов серьезно рассматривать их работы, чего раньше, пря­мо скажем, особенно не наб­людалось. Вы ощущаете на себе этот эф­фект?
– Наверное, есть какой-то особый интерес, но, честно говоря, я не думаю, что это что-то основополагающее. Мои фильмы уже давно показывают в Берлине и Каннах. Но интерес к событиям на Украи­не не вызвал волны интереса к ук­раинскому кино. Иначе укра­инские фильмы шли бы во всех лондонских кинотеатрах. Я просто сделал очень хорошую картину.

– Как вы писали сценарий к фильму, в котором нет слов? Ведь сценарий обычно выглядит так: слева – кто говорит, справа – что говорит.
– У меня в сценарии есть слова, реплики, это болтливый фильм, просто все говорят на языке жестов. Он был завершен в 2011 году, и три года у меня ушло на поиски финан­сирования. Сценарий я писал при поддержке фонда Хубар­та Белса, основателя Роттер­дамского кинофестиваля. Он не имеет никакого отношения к Украине. Они дали мне первые деньги. Сначала Украина фильм не поддерживала. По­том поддержала, и в итоге фильм произведен при поддержке Государственного агентства Украины по вопросам кино. Это был обычный сценарий. В фильме есть сло­ва, обычные диалоги, герои говорят осмысленные вещи.

– То есть, если человек, вла­деющий языком жестов, по­с­мотрит этот фильм – он поймет больше, чем обычный зритель?
– Если посмотрит человек, ко­торый владеет украинским языком жестов, он поймет все. Человек, владеющий французским, к примеру, языком жестов, поймет меньше, пото­му что некоторые жесты яв­ляются интернациональными, а некоторые нет. Но мой фильм снят для тех, кто не владеет языком жестов. Те, кто им владеет, будут диск­ри­минированы. Для них это бу­дет обычная драма, в которой они понимают все реплики, и они не получат того ощущения, которое получает обычный зритель. У нас в Киеве есть один кинотеатр, где идут фильмы с субтитрами. Это сделано для тех, кто изучает язык, но именно туда я смог отправить Яну Новикову – ис­полнительницу главной ро­ли, чтобы она смогла посмотреть «Жизнь Адель» (где, как и в фильме «Племя», по­казано большое количество откровенных сексуальных сцен. – Прим. ред.). Я очень хорошо отношусь к таким ки­нотеатрам, потому что теперь я знаю, что для глухого человека невозможно посмотреть фильм, если он без субтитров. При этом любой человек, ко­торый легально покупает мой фильм, должен подписать контракт о том, что любое ис­пользование закадрового голоса и субтитров запрещено. Это является артистическим ре­шением, и у всех есть выбор – покупать/не покупать. Но выбора дублировать/не дублировать нет.

– Тогда закономерный вопрос: чем продиктовано такое ар­ти­стическое решение?
– Ну, у нас спрашивать ре­жис­сера о том, зачем он снял тот или иной фильм – непри­лично. Это как спрашивать, ка­кая у вас сексуальная ори­ен­тация, сколько вам лет и ка­кова ваша зарплата. Но я отвечу: я хотел сделать ом­маж немого кино. Я хотел сделать фильм, который нельзя слушать. Я хотел сделать фильм, который будет чуть-чуть больше, чем кино. Фильм, который вернет нас к истокам. Я хотел, чтобы актеры играли при помощи пантомимы.

– Какого эффекта вы пытались этим достичь: погрузить зрителя в картину еще глубже или же, наоборот, отдалить его?
– Я рассчитывал на то, что человек еще глубже погрузит­ся в картину. Мы убрали важ­ный цивилизационный момент – речь. Естественно, из-за этого оголились проявления, характерные для человека вообще, независимо от цивилизации. Любовь в филь­ме «Племя» делает героя луч­ше. А преступление – это просто часть ландшафта, это способ существования всех. Да, это связано с насилием, жестокостью, но мой герой – ребенок, который встретил первую любовь и пытается за нее воевать.
 
– Есть подозрение, что таким образом вы сами воюете с сов­ременным массовым кине­м­а­тографом, где зачастую слиш­ком много говорят, слиш­ком красиво снимают и слишком предсказуемо за­канчивают.
– Я не воевал с Голливудом, я скорее воевал с наследием ук­раинского кино. Некоторые го­ворят, что я вбил осиновый кол в смрадный зомби-труп украинского поэтического ки­но, которое все никак не упокоится. Вам, наверное, будет интересно узнать, что за 23 года независимости Украины «Племя» – это самый успеш­ный коммерческий проект, ес­ли брать фильмы, снятые в Ук­раине для зрителя. Сейчас фильм «Племя» третий по сбо­рам фильм в Украине, он так­же продан в 30 стран, включая Великобританию и США.
То есть получается, что, в отличие от российского, укра­инский зритель готов в лицо смотреть на то, как живет, без замечаний из серии: «Мы и так это знаем, зачем нам это показывать?» И без запи­киваний того, что есть на са­мом деле.

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.