Дмитрий Воденников: «Я хочу, чтобы было ослепительное солнце и свет»

Дмитрий Воденников: «Я хочу, чтобы было ослепительное солнце и свет»

Впервые я увидела поэта Дмитрия Воденникова в эфире программы «Школа злословия», где он играл в ассоциации с Татьяной Толстой и Авдотьей Смирновой. Среди прочего ведущие спросили, в какой инструмент Воденников хотел бы превратиться. Поэт на пару секунд задумался, а потом с улыбкой обхитрившего всех ребенка выдал: «Я бы хотел быть оркестром… Нельзя, да?» Татьяна Никитична и Авдотья Андреевна к тому моменту растеряли свое злословие и ответили, что Воденникову, конечно, можно все.

Спустя восемь лет после того эфира, несколько сборников стихов Дмитрия Борисовича и после моей большой любви к нему я понимаю, что это был идеальный момент для знакомства с Воденниковым – одним из лучших русских поэтов, самовлюбленным нарциссом, требующим к себе особого отношения, человеком, который не стесняется вслух проговаривать в какой-то мере постыдные, но очень важные вещи.

Впрочем, к тому моменту, когда человек-оркестр Воденников наконец добрался до Лондона, он стал называть себя «мертвым» поэтом, перестал писать стихи, а на выступлениях предпочитает говорить о чужой поэзии.

Оказавшись в небольшой гостиной дома на Kensington Church Street, Дмитрий Борисович сразу начал цитировать Мандельштама, вспоминая, что стихи бывают двух видов – разрешенные и написанные без разрешения. Или, как говорил сам Мандельштам, «первые — это мразь, вторые — ворованный воздух». В тот вечер Воденникова интересовал «ворованный воздух» в стихах Яна Сатуновского, Всеволода Некрасова, Вениамина Блаженных и других любимых поэтов.

ОДНО СЛОВО, МЕНЯЮЩЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Особенный восторг и у Воденникова, и у публики вызвало короткое стихотворение Ивана Ахметьева: «Пиша в темноте, не заметил, что ручка не пишет». «Мне очень нравится эта неправильная (хотя мне и говорили, что так можно говорить) форма», – заявил на своем первом лондонском вечере Воденников. «Ведь можно заменить «пиша» на «когда я писал в темноте» – и стихотворение уже не получается. Здесь должен быть именно такой грубый, немного неправильный звук. У меня сразу возникает картина – человек в сумерках корябает на пачке сигарет какую-то мысль и думает, что он это потом прочтет. А через полчаса он включает свет и понимает, что там, на этой пачке сигарет, ничего нет.

Представьте себе еще одну ситуацию: вы лежите с человеком, которого вы любите. Вы лежите, обнимая его в постели, и тихо шепчете: «Я люблю тебя». И в этот момент мимо проходит трамвай. «Что ты сказал?», – переспрашивает этот человек. Ты можешь, конечно, сказать «Да люблю я тебя, люблю!» Но ты отвечаешь: «Неважно». Потому что тебе нужно было сказать «я люблю тебя» именно в тот момент, но другой человек тебя не расслышал. Это стихотворение – оно об этом. И эти строчки вытягивают из тебя то, что раньше нельзя было сказать в поэзии».

НЕИДЕАЛЬНЫЕ ПУШКИН И АХМАТОВА

Воденников, как очень талантливый поэт, любит в стихах точные формулировки (как у того же Ахметьева с его «пиша») и с плохо скрываемым удовольствием отмечает проколы других поэтов, которые поленились или не захотели подобрать правильное слово. Достается даже любимице Дмитрия Борисовича Анне Ахматовой: Воденников уверен, что стихотворение «Клевета», написанное в 1922 году, надо было назвать «Правдой».

Он читает сначала ахматовскую, а потом и собственную версию, отмечая: «Это гениальное стихотворение. Написала его не Анна Ахматова, а я!»

Да что там Ахматова. Пушкин – и тот не смог избежать цепких рук Воденникова, который уверен, что «Я помню чудное мгновенье…» – плохое стихотворение. Но Воденников отмечает гениальность пушкинского же «Я вас любил…». И только одного поэта он никогда не исправлял – Осипа Мандельштама.

Любой другой человек, наверное, не осмелился бы исправлять стихи поэтов, которые в России практически причислены к лику святых. Но у Воденникова свои особые отношения с русскими поэтами: он говорит о них, как о родных и близких, которых очень любит, и поэтому лучше других видит не только их успехи, но и промахи.

ВСЕ, ЧТО МЫ МОЖЕМ ПОСЛЕ СМЕРТИ, – ЭТО НАКОРМИТЬ ТОГО, КОГО МЫ ЛЮБИЛИ

С Воденниковым, впрочем, хочется говорить не только о других поэтах, но и о его стихах, о нем самом. Меня на протяжении многих лет удивляло, как Воденников умудряется писать стихи на такие темы, о которых вслух обычно не говорят – о смерти, например. Помню, я когда-то пыталась прочитать стихи Воденникова одному своему знакомому: но и знакомый стихов Дмитрия Борисовича не оценил, и мне самой стало очень стыдно за то, что я такие личные вещи произношу вслух. Пока обычные люди стараются избегать разговоров о смерти, плюют через левое плечо и стучат по дереву, Воденников сочиняет стихи, в которых он будто все уже пережил (в том числе и смерть) и говорит со своими читателями на каком-то новом языке. Впрочем, даже Дмитрий Борисович когда-то старался таких разговоров избегать:

– Я сейчас живу в квартире, которую мне в наследство оставила моя бабушка. Я свою бабушку очень люблю, но она была заразой, холодной женщиной, которая могла так сказать гадость, что ты сидишь и не знаешь, что ответить. Лет за шесть до смерти бабушка заговорила со мной про свою квартиру и сказала, что после ее смерти эта квартира достанется мне. Вместо того, чтобы внимательно выслушать бабушку (она хотела объяснить, где лежат документы), я отреагировал на ее слова самым пошлейшим образом: «Бабушка, не хочу ничего этого слушать». Даже сам сейчас не хочу вспоминать свое жеманство.

Бабушка меня брезгливо оборвала, сказав, что у нее нет сейчас ни времени, ни желания это слушать – ей наверняка не хотелось отрываться от мексиканских сериалов на мои глупости.

Это был отличный урок, и через какое-то время я и сам стал так себя вести. Смотрите, у меня есть собачка, я живу один, я одинокий человек и, по-видимому, уже навсегда. Я иногда боюсь, что со мной что-то случится, я умру, а собачка будет заперта со мной и умрет с голоду.

– Она вас сначала съест.

– Я, кстати, об этом уже 150 раз говорил. Я хочу, чтобы в такой ситуации, пока кто-то не придет на помощь, она съела мое лицо. Все, что мы можем после смерти – это накормить того, кого мы любили. Если это будет ее единственный способ выжить – пусть ест.
Но она же должна не только есть, она еще и пить захочет. Понимаете, да? Но когда я пытался обсудить этот вопрос со своими друзьями и приятелями, они реагировали точно так же: «Ой, мы не хотим этого слушать». Я тут выясняю посмертную судьбу своей собачки, а они не хотят об этом говорить!
Так и с поэзией: если это настоящие стихи, а не х*йня, они тебя сразу закаляют к тому, что ты умрешь. Когда ты пишешь стихи, ты пишешь будто из предсмертия.

30

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ БЫЛО ОСЛЕПИТЕЛЬНОЕ СОЛНЦЕ И СВЕТ

– Вы в своих стихах часто говорите не только про смерть, но и про свет, который сопутствует смерти. Об этом писал и Лев Толстой в «Смерти Ивана Ильича», и Михаил Шишкин в своем «Письмовнике». Что за природа у света, который приходит к умирающему человеку? Это Бог?

– Я атеист, но при этом я верю в наличие этого света. Наш мозг очень сложно устроен, и когда он «схлопывается» (мне очень нравится это слово – схлопывается), появляется свет. Мне кажется, умирая, можно увидеть разные варианты этого света. Можно увидеть красный свет – это будет условным адом. Можно увидеть ослепительный свет, но даже после него будет темнота. Я бы, конечно, хотел умирать в этом ослепительном свете.

В свое время, когда у меня было сильное нежелание жить (это были не суицидальные мысли – я сам ничего делать не хотел), я много ходил. Помню, я шел по дороге, было весеннее солнце – косое, бьющее в лобовые стекла машин. И вот тогда я подумал: «Как было бы здорово попасть под быструю машину, и последнее, что ты увидишь – это блеск солнца, рикошетящее от лобового стекла». Ты, конечно, испугаешься, но будет очень короткий момент. А может, мы вообще испытаем восторг? Черт его знает!

Иногда похожий восторг я испытываю в самолете. «Хорошо бы мы упали», – эгоистически думаю я, забывая о 150 или 200 летящих со мной пассажирах. Но может, так умереть и лучше? Ты не будешь гнить в тюрьме или в своей постели, окруженный любимыми родственниками, не будешь ходить под себя. Как было бы здорово: ты вылетел из пункта А, но до пункта Б ты не долетел. Круто! Понятно, что самолет разбился – повсюду кости, месиво, кишки наружу, но как-то все равно это чище.

Моментальная смерть действительно может быть лучше. Год назад в прокат вышел фильм «Все еще Элис», в которой героиня Джулианны Мур заболевает агрессивной формой Альцгеймера и очень быстро перестает понимать, кто она и что за люди ее окружают. Мне кажется, такая жизнь, когда от тебя ничего не осталось, страшнее смерти. Я тогда подумала, что случись у меня Альцгеймер, я бы не хотела жить с такой болезнью.

– Конечно, все, что у тебя есть – это твои воспоминания и твое воображение. Наш мозг по большей части создает одних чудовищ, а тут он тебе еще не принадлежит. Представляете, какой ад он начинает творить? Ты еще и под себя ходишь? Бред какой-то! Я тоже так не хочу умирать, я хочу, чтобы было ослепительное солнце и свет.

Правда, мое желание умереть все же прошло, и тогда выяснилось, что мне еще есть что делать. И ты даже можешь быть любим. Я же нарцисс, у меня завышенные претензии к миру, хотя у меня уже нет ни молодости, ни лица. У меня, правда, ничего нет, но меня еще могут любить и хотеть. «МЕНЯ ЕЩЕ МОГУТ ЛЮБИТЬ И ХОТЕТЬ» (диктует, наклонившись к диктофону – Ю.Ю.)

Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ УСПОКАИВАЛИ

– Перед тем как назвать себя «мертвым» поэтом, вы опубликовали несколько частей поэмы «Небесная лиса», но так ее и не закончили. Она так и останется незаконченной?

– Да, я не дописал «Небесную лису». При этом у меня были в голове какие-то строчки, какие-то строфы, я знал, что к концу этой поэмы я должен остаться один, даже Чуня (собака Воденникова – Ю.Ю.) должна была меня оставить.

Я об этом часто говорил: я увидел эти строфы, когда я лежал в бреду, когда мне сверлили голову в Бурденко, когда я лежал на каталке голый под простыней. Вокруг стоят одетые люди, а ты лежишь и даже не помнишь, подстрижены ли у тебя ногти на ногах, чистые ли они? Да и простыню эту кто-нибудь может зацепить, она с тебя упадет, а под ней лежишь ты в этом жалком человеческом облике. Ты! Небесная лиса!
Но от меня все это ушло, у меня пропал дар. Я стал бездарным.

– Я читала много интервью, в которых ваши собеседники не верят такой категоричности.

– Пару дней назад я был на радио, где объяснял ту же мысль – что я мертвый поэт. При этом, вы же видите, я это говорю совершенно спокойно, даже сочувствия у вас не пытаюсь вызвать. И ведущая вдруг говорит: «Может они (стихи) еще вернутся». На что я тут же отвечаю: «Стоп, я не хочу, чтобы они возвращались».

Это как с бабушкой и документами на квартиру – тут должно быть уважение к чужой воле. Я не хочу, чтобы меня успокаивали и говорили, что стихи еще могут вернуться. Да что вы об этом знаете?

Я часто привожу один пример. Это все равно, что женщине, которой только что неудачно сделали аборт и вырезали половину матки, говорить: «Леночка, ну еще все получится, ну еще родишь». А она в ответ вам скажет: «Да пошла ты нах*й, дура!», встанет и пойдет. И будет права.

Юлия Юзефович

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.