Десять вопросов Людмиле Петрушевской

Десять вопросов Людмиле Петрушевской

Первый эпитет, который приходит в голову, когда говоришь о Людмиле Петрушевской, – «удивительная». Она действительно не умещается ни в какие обыденные рамки – поэтому, наверное, не любит такое официозное слово «литератор» и просит называть себя писателем. И ее лондонский вечер  «Кабаре Нуар», который пройдет 18 июня, тоже нельзя описать какими-то банальными словами, ведь Людмила Стефановна будет не только читать свои рассказы со сцены, но и исполнит песни собственного сочинения. И это надо видеть и слышать! А специально для «Англии» писательница ответила на несколько вопросов.

Ваш вечер в Лондоне будет не только литературным, но и музыкальным. Выступать на сцене – это, кажется, осуществление вашей давней мечты?  

Вечер в Лондоне  будет по преимуществу литературным – но с музыкой. Поскольку все тексты песенок – это мои стихи. Кроме того, я буду читать цикл «Парадоски» и свои «Загадочные сказки». Обычно народ хохочет. А мечта о сцене была, да. Когда меня, актрису,  выгнали из эстрадного театра МГУ за нарушение дисциплины. Но скоро я ушла ради ребенка с работы, стала запрещенным автором, и пришлось для заработка выходить на сцену. В советское время такие полулегальные вечера были единственной отдушиной для интеллигенции. Допустим – «встреча с молодыми актерами МХАТ» – и они играют неразрешенную пьесу «Чинзано», а я читаю ненапечатанные рассказы. Иногда актеры даже отдавали мне свой гонорар. Знали, как я живу…

Что сейчас является вашим приоритетом – музыка или все же литература? Что доставляет больше удовольствия сегодня?

Да все вперемешку. Удовольствие, прямо сказать, среднее. Тяжелая работа. Иногда текст песенки сочиняется месяц. А в мелодии, я помню, вдруг несколько нот как будто выскочили из фильма «Шербурские зонтики»… И неделями бьешься, как  их заменить…

Вы рассказывали в одном из интервью, что, по сути, писательская известность пришла  к вам достаточно поздно. К музыке вы вернулись тоже недавно. Почему так произошло?

Писательская известность пришла ко мне сразу, после первого рассказа «Такая девочка». Текст пошел гулять сначала по Москве, а потом и повсюду. Недавно один телеведущий вдруг мне стал рассказывать прямо в эфире, как его родители перепечатывали мои пьесы и рассказы на машинке, а он  тайно  читал. Ребенок был. А «Такую девочку» опубликовали только спустя 20 лет… Музыку в юности я сочиняла, была такая девушка с гитарой. Но потом бардовские ми-миноры мне надоели, я пела детям исключительно арии из опер (в университете училась в оперной студии, меццо-сопрано, сорри, три с половиной октавы). А как произошли песенки – моя дочь Наташа с 16 лет поет в рок-группе. Иногда она просила меня написать текст (правда, скоро начала сочинять сама, так принято у них). И эти стихи оставались. И бывало, что они сразу притягивали к себе какую-то мелодию. Утром проснешься – а в голове нескончаемо вертится мотив… И ты не знаешь – был ли он или это новое что-то. Я даже консультировалась с музыкантами. Если говорили – нет, такого не было, все. Зеленый свет.

Вы закончили факультет журналистики и даже какое-то время работали по профессии. В чем для вас заключается принципиальная разница между занятием журналистикой и литературой?  И каково это было – работать журналистом в советское время?

Я же  из семьи врагов народа. Поэтому лозунги у меня не получались. Врожденный я нелегал. А работала  на радио, в «Последних известиях», и писать приходилось о художественных выставках в основном (где, до какого числа и сколько работ).  И от такого текста надо было лечиться, дома, за машинкой. Училась у Пруста, у Томаса Манна, преклонялась перед их длинной фразой. И вдруг подружка-оператор Зинка Мавропулос рассказала мне свою историю. И я все поняла. Мой  путь,  именно такой стиль. То есть никакого стиля, документ. Ни портретов, ни диалогов, ни эпитетов. Как если ты рассказываешь случай. Не будешь же говорить подруге: «Слушай, был прекрасный осенний день, так называемое бабье лето. Солнце вдруг пробилось сквозь тучи …» Нет, скажешь: «Не знаю, по-моему, она уже умерла, хотя в нашем доме никого не хоронили». Это я написала ту самую «Такую девочку, совесть мира». Ее отнесли в журнал «Новый мир». Но напечатать было нельзя. И я очень долго записывала чужие истории, которые меня терзали. Так писала, как будто транслирую глас народа, беспощадный, ничему не верящий, все знающий наперед – и как бы никого не щадящий. На самом деле там были рыдания. Я каждый раз плакала, заканчивая рассказ. И добрые люди все понимали. Недобрые считали меня черным автором…

В советское время ваши произведения запрещали… сегодня (хотя, конечно, не в такой форме) появляется негласная цензура. И многие, кажется, готовы с этой цензурой смириться. Что вы думаете по этому поводу?

Думать тут нечего. Никогда не разрешала себя править. Только что вышла книга «Санаториум». Издательство  всегда печатало меня сразу, через два месяца. А эту держали больше года. Я уж и не надеялась…

Сегодня ваши произведения оценены не только в России, но и во всем мире. Иностранные критики даже сравнивают вас с Эдгаром По. А как вы сами относитесь к такому сравнению?

Эдгар По – мой любимый. Ему я тайно посвятила повесть «Конфеты с ликером». Там тот же сюжет – убийцы  убивают себя волей жертвы.

Как и у Эдгара По, ваши рассказы часто касаются тем, которые принято называть «мрачными». Однако, слушая ваши интервью и музыкальные выступления на сцене, всегда испытываешь очень светлое, позитивное ощущение. Как вы сами объясняете такую двойственность?

Я веселый человек. Но иногда такое происходит, что вынести невозможно. Вступает некий сюжет, и только передав его другим, то есть написавши – успокаиваешься.

Почему вас привлекает именно короткий жанр? Нет ли у вас замысла написать большой роман?

Уже написала. Роман «Номер Один, или в садах других возможностей». Биографический роман «Истории из моей собственной жизни». Повести «Время ночь», «Свой круг» и «Маленькая девочка из «Метрополя». Поэму «Карамзиндеревенский дневник».  Юмористические сериалы «Дикие животные сказки» и «Морские помойные рассказы». Да и мои пьесы – это ведь романы, в которых нет подсказок типа «Она подумала, что». Ну и для будущего почти готовое, утопия со знаком минус. Сюжет для бондианы…

Когда сам становишься родителем, то понимаешь, что детские книги – сказки и стихи – на самом деле написаны в большей степени взрослыми для взрослых. А вы, когда пишете свои сказки, все-таки к кому обращаетесь? И важно для вас донести какую-то мораль, которая будет понятна ребенку?

У меня трое детей, им я читала на ночь. И засыпала раньше, чем они. Тогда я стала сочинять, каждую ночь по новой сказке. Такая «Шахерезада» 36 лет с перерывами (дочка младше первого сына на 18 лет, а потом родились внучки). Когда я  (не часто) записывала эти сказки, я добавляла туда детали и намеки   в первую очередь для родителей, чтобы они не заснули…

Вы однажды сказали, что «писатель, когда кроит свою книжку, он совершенно не думает о читателе, к сожалению большому». Почему «к сожалению»? Вы сами думаете о читателе, когда пишете? И если да, то каким вы его себе представляете?

Потому что, честно сказать, я ведь приемное устройство. Я пишу не по собственной воле – вот села утром, вырубила телефон, колочу по клавишам. Нет. Записываю, когда настигает меня текст. Как вот эти мелодии по утрам…  А о читателе я думаю, когда задаю ему некоторую загадку. Прячу концы в воду. Думаю: «Догадаешься?» Или когда хочу его посмешить, вот это с превеликим удовольствием.

Вопросы задавала Юлия Варшавская, фото Сергея Карпова /ТАСС /предоставлено фондом ВАРП.

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.