Михаил Барышников: «Я начинаю потихоньку привыкать к этому метафизическому рандеву»

Михаил Барышников: «Я начинаю потихоньку привыкать к этому метафизическому рандеву»

3-7 мая в лондонском Apollo Theatre пройдет моноспектакль “Бродский/Барышников”.  Это спектакль про старение, жизнь, смертность, страх — о них говорят мало. На рижскую премьеру билеты раскупили за 10 минут. Перед лондонской мы позвонили господину Барышникову и долго и глубоко говорили про спектакль и про Бродского.

– Михаил, расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Алвисом Херманисом и как ему удалось убедить вас принять участие в спектакле?  

– Несколько лет назад я познакомился с творчеством Алвиса и только потом – с ним лично. Помню, как смотрел его спектакль по рассказам Шукшина (в записи). Это была очень хорошая работа, шедшая в Театре наций у Евгения Миронова. Потом я видел оперные постановки Херманиса в Европе… Когда же в Италии произошла личная встреча, мы, помню, долго разговаривали: про Латвию и про все на свете. Он задавал множество вопросов, в том числе про Иосифа. Алвис вырос на поэзии Бродского и стал большим его поклонником. Конечно, он знал, что мы с Иосифом были близкими друзьями. Его чрезвычайно волновали те или иные черты характера поэта, какие-то истории и ситуации, с ним связанные. Обаяние Херманиса-художника оказалось столь велико, что я без колебаний рассказывал ему, что помнил и что мог. Какое-то время спустя он позвонил и предложил сделать спектакль по стихам Иосифа. Мы встретились, и после долгого разговора я решился.

– Почему “решился”, а не “согласился”?

– Это очень личная, интимная история. Не потому, что так мне захотелось, а потому что всякий раз, когда возникают намерения делать вещи, с Бродским связанные, я как бы спрашиваю себя: “А что бы сказал об этом Иосиф?” – художник в вопросах искусства абсолютно бескомпромиссный… Так было и на этот раз.

– Что это за спектакль, что нас ожидает? 

– Наш спектакль — совсем не традиционное по жанру «чтение с эстрады» или «встреча со зрителем», когда артист выходит и вспоминает стихи из своего репертуара. Это не театр авангарда, не психологические «штудии» и тем более не танцевальный вечер. Речь совершенно о другом. «Бродский/Барышников» – это встреча с поэтом, с другом. Алвис очень хотел, чтобы публика оказалась свидетелем своего рода «спиритического сеанса». Собственно, любое чтение стихов – дело глубоко личное, это всегда частный, практически «спиритический» разговор с тенью ушедшего поэта. Закончив земное существование в виде бренной человеческой плоти, поэт становится речью, «словом» – высшей формой существования разума. Чем значительнее масштаб художника, тем большим количеством тем, идей и ассоциаций обладают диалоги post mortem. Режиссер так построил спектакль, что на сцене возникает вот этот самый диалог – разговор двоих.

Brodsky-Baryshnikov_IMG_8679_Photo-Janis-Deinats

– Человек на сцене — это Михаил Барышников или образ Михаила?

– Это, естественно, актер. Но в то же время он – некая условная персона по фамилии Барышников со своей биографией и психологией. Плюс, конечно, это лирический герой стихотворений. Герой, состоящий из множественного моего «я», оказывается в каком-то пространстве, в котором, возможно, когда-то уже бывал. И сейчас случайно снова туда заглянул. Нет никаких выверенных отсылок к конкретному историческому контексту, хотя заметно, что чемоданчик у моего героя изрядно потертый, да и будильник бросается в глаза – странный, старый. Есть материальные вещи-намеки, но они все как бы не впрямую. Поэт ведь гражданин вечности, среда его обитания — само время! И весь спектакль – не рассказ о моей дружбе с Бродским. Читая его стихи, я ощущаю живое присутствие поэта как удивительную реальность не только своего внутреннего мира, но и мира внешнего. И вместе со мной это отчетливо понимает мой зритель.

Декорацию к спектаклю придумала прекрасная художница театра Херманиса – Кристине Юрьяне. Это оранжерея времен прекрасной эпохи – может быть, это XIX век. Такую вполне можно было обнаружить и в Летнем саду, и где-нибудь на Рижском взморье. С одной стороны, она чем-то немного напоминает старый петербургский лифт, с другой – это такая стеклянная веранда или беседка, в которых духовые оркестры когда-то играли в городском саду. Иосифу декорация бы понравилась – это я знаю точно. На мой взгляд, она прекрасно передает ностальгическую интонацию поэтической речи, ее бесконечное возвращение в прошлое. И все же это живой взгляд поэта на сегодняшнее время и разговор с другом в будущем.

Mikhail Baryshnikov_Photographer credit_Marco Glaviano 2016

– От Барышникова все ждут танца, а он читает стихи…

Некоторые стихи записаны на фонограмму, часть я читаю с листа, часть наизусть, есть пара моментов, где в записи звучит голос Бродского. При этом в спектакле, естественно, присутствует движение. Мы использовали элементы фламенко, японского танца буто и театра кабуки или просто движения тела как реакции на какие-то мелодические каденции спектакля. Но это ни в коем случае не танец, скорее некая инстинктивная импровизация на тему. Алвис выбрал несколько стихотворений, которые дают возможность для такой импровизации. Например, в ритме фламенко: «В тот вечер возле нашего огня / увидели мы черного коня».

– Кто и как отбирал стихи? 

– Режиссер. Отбирая тексты, он решительно отметал то, что, может быть, не очень понятно: в смысловой ткани спектакля не должно оказаться лакун и разрывов. Образ ведь распадается, если нет возможности воспринимать его как целое. И сам Бродский называл стихи «безнадежно семантическим видом искусства»… У Херманиса этот режиссерский принцип утверждается во всех постановках: если даже один человек в зале не понимает, о чем речь на сцене – надо убрать. Он оставил очень простые стихи Иосифа. Те, в которых нет аллюзий к речи любимых поэтов, нет отсылок к грекам, античному Риму, мифологии.

Я абсолютно доверился его интуиции, у него богатый опыт театральной режиссуры и он действительно очень хорошо знает поэзию Иосифа, хорошо чувствует русский язык, проникновенно и трогательно относится к русской литературе и культуре.

– Как вы работали над спектаклем, живя в разных странах?

– Работали эпизодами. Сначала я много читал ему по «Скайпу». Вживую мы работали в Цюрихе, в моем летнем доме в Доминиканской Республике, в Нью-Йорке и в декорациях в Риге. В некоторых вещах Алвис давал мне больше свободы, но в основном он тщательно отбирал, корректировал, резал, добиваясь простоты и вместе с ней – кристальной ясности диалога. Он считает, что для актера, который читает стихи, предпочтительнее делать это сидя. Данный прием позволяет избежать избыточной декларативности, снизить пафос. Достаточно самого слова, мерцающей в стихотворных строчках музыки, сильных позиций рифмы, ударений, тембра голоса… Он держал меня, что называется, в узде. Не было никаких «слепых ощущений», мол, давай попробуем так или эдак… Когда он работает, всегда знает, чего ему сегодня нужно от актера добиться.

Алвис – человек европейского склада, режиссер внутренней эмоции, которая все время сдерживается. Но внутри он очень горячий, яркий, страстный. Мне были понятны его требования. Во многом помогла предыдущая работа с американским режиссером

Робертом Уилсоном, когда мы с Уиллемом Дефо делали «Старуху» Хармса. Если вы знаете работы Уилсона, то текст у него накладывается на визуальный ряд и движение совсем не обязательно иллюстрирует текст. Это есть и у Херманиса. У Уилсона и Херманиса есть одно общее требование: Less is more. Все должно быть очень просто и точно.

Joseph-Brodsky-and-Mikhail-Baryshnikov_Photo-1985-Leonid-Lubianitsky

– Какие-то произведения вы знали наизусть до работы с Алвисом? Вы ведь 22 года дружили с Иосифом Бродским…

– Некоторые стихотворения я, конечно, знал наизусть, потому как «открыл» Иосифа в свои 16. Хотя лет до 26 я все читал отрывками, публикаций на родине не было. Тексты ходили в списках, которые мы передавали друг дружке и читали, что называется, под столом. Когда я уехал в США и познакомился с Иосифом, его книги стали для меня настоящим дорожным путеводителем. Память то и дело выбрасывает на поверхность сознания четверостишья или двустишья, а то и целые строфы. Например: «Птица уже не влетает в форточку. / Девица, как зверь, защищает кофточку. / Поскользнувшись о вишневую косточку, / я не падаю…»

– Как вы учили стихи? Вы полтора часа читаете Бродского на сцене, это большой объем. 

– В спектакле основное сценическое действо ведет мой живой голос, иногда – мой голос в записи. Я – то читаю с листа, то наизусть. Но когда я заучивал текст, то заучивал весь спектакль, что заняло примерно полгода. Это привычка, конечно. И то, что отличает литературные курсы русско-советской школы от западного образования. Нас, помню, заставляли учить многие главы из Лермонтова, лирику Тютчева или того же “Александр-Сергеича”, как выражался Иосиф… И мы сдавали устные экзамены. Надо сказать, что декламационных способностей у меня никогда не было. Я вообще трудно запоминаю стихи. Но то, что запомнил, остается надолго. Знаю многие стихи Пастернака, Ахматовой, Мандельштама. Не столько потому, что так было надо, а потому что их строки совпадали с какими-то ритмами сердечными, откликались, жили, резонировали…

– Выучить стихи — большое дело, но какую задачу вам ставил режиссер как актеру? 

– Алвис сказал: «У тебя есть каденция, эта октава, внутри которой ты можешь варьировать тембр голоса и педаль звука, где-то читать шепотом, где-то голос повышать, где-то читать абсолютно ровно…». Мне хотелось найти свой тон, который бы отличался от тона, которым читал Бродский — нараспев, как литургию, или как раввин… Иосиф читал волшебно. Я часто слушал, как он буквально пел свои стихи. Иногда мне доводилось быть первым их слушателем. И совершенно метафизическая фонетика его голоса всплывает то и дело, когда я начинаю читать сам: “Век скоро кончится, но раньше кончусь я. / Это, боюсь, не вопрос чутья. / Скорее — влияние небытия / на бытие…»

Но мне требовалось найти собственную тональность. Смыслы его строк, их подтекст и затекстовая его дикция позволяли создать в одном высказывании структуру нашего диалога. Он говорил этими строчками лично со мной, со всем миром – через меня. А я с их же помощью заговорил с ним самим…

– Общие с Иосифом друзья помогали найти этот нужный тон?

– Абсолютно. Думаю, было человек девять, которым я часто читал стихи Иосифа. Алвис это поощрял. Нельзя читать себе, потому что только человеческие глаза, на тебя устремленные, помогают преодолеть волнение. Трудно решиться выйти на публику, когда в зале несколько сот человек, многие из которых выросли на поэзии Бродского, смаковали его строки на кухне после ужина, как это было принято в наше время и, надеюсь, принято сейчас. У каждого ведь своя интерпретация его музыки. Поэтому мне было сложно выйти «на подмостки, прислонясь к дверному косяку…»

134

– Какая музыка звучит в спектакле?

– Музыки в спектакле нет, есть лишь хор кузнечиков. Стрекот кузнечиков записан в природе, а на компьютере на его основе создан потусторонний искусственный звук. Он в спектакле звучит пару раз. Нет у нас и хореографа. Мы решили, что хореограф не нужен, потому что собственно танца нет. Мое движение скорее театральное и интуитивное, а не хореографически закрепленное. Но там присутствуют каденции, которые интересно делать, потому что от спектакля к спектаклю они по-новому чувствуются, живут под воздействием момента.

– Ваша публика не всегда на сто процентов русскоговорящая?

– Две трети публики почти всегда русскоязычные. Хотя в Лондоне у нас будет замечательный перевод. Сделала его очень талантливая студентка Иосифа Джейми Гэмбрелл. Они много работали вместе, и он хорошо знал ее труды. Она живет в Техасе, но много времени провела в России и абсолютно двуязычна. Она очень трогательно и точно все передала, хотя перевод не поэтический. Алвис и не хотел рифмованного перевода. Во-первых, потому что для большинства англичан рифма привносит в поэтический текст элемент архаики (большая часть современной англоязычной поэзии – нерифмованная). Во-вторых, режиссер очень хотел, чтобы тем, кто не говорит по-русски, было абсолютно ясно, про что вся эта история.

Перевод как бы вписан в оформление спектакля. Изобразительно это выглядит очень красиво: титры плывут яркой прерывистой нитью по верху декорации, строчка за строчкой. Я намеренно говорю довольно медленно, чтобы зритель успевал читать перевод. Вообще, в «Бродском/Барышникове» есть на что посмотреть, а не только на кого. С нами работал потрясающий художник по свету – Глеб Фельштинский. Свет очень многое решает в спектакле.

– Насколько эмоционально сложно дался вам «Бродский / Барышников»? 

– Для меня это большое испытание. Каждый раз. И бесконечное волнение, словно перед новым свиданием. Но я уже начинаю потихоньку привыкать к этому метафизическому рандеву. Мы играли в Риге, Израиле, Нью-Йорке. Будем играть в Швейцарии, Германии, Сербии, Румынии, Великобритании. Со временем спектакль оформился структурно и эмоционально, но в поэтической музыке Иосифа до сих пор то и дело всплывает что-то такое, чего ты еще не осознавал.

– Что вы чувствуете, когда на сцене разговариваете с давно ушедшим другом? 

– Спектакль начинается со стихотворения: “…Мой голос, торопливый и неясный,

тебя встревожит горечью напрасной…”. Для меня суть постановки – именно в этих строчках. Камертон стихотворения, по которому настраивается струна всего спектакля, превращает ее в живой нерв. Я вспоминаю Иосифа, читающего эти стихи. В какой-то момент включается старый магнитофон с бобинами и звучит его голос. Очень острый момент. Странным образом проявляется состояние предельной тоски – от живого разговора с ушедшим и от невозможности при этом его обнять. И тут же неожиданно возникает Нью-Йорк, хотя декорация вроде бы совершенно этого не передает. Как все это возникает – я не знаю.

Brodsky-Baryshnikov_IMG_7463-Photographer-Janis-Deinats

– Одна из тем спектакля — старение и смерть. Как вы к этому относитесь?

– «Мое старение! / Крови медленное струение. / Некогда стройное ног строение / мучает зрение…». Здесь вообще не требуется никакой игры, все очень точно ложится на мой возраст и мои ощущения. Я ни разу не встречал человека, который бы не страшился смерти. Иосиф удивительно чутко к этому относился. К идее смерти надо прийти, и для каждого это в конце концов – личный разговор с собой. Одни воспринимают ее более осознанно, другие пытаются не думать. Как сказал Чезаре Павезе, не раз цитированный Бродским: «Смерть — это то, что бывает с другими…»

– В одном из интервью вы рассказывали о том, как Иосиф любил говорить о чувстве справедливости…

– Когда он смотрел на что-то, что его радовало, где-нибудь в Риме, Венеции, и ему что-нибудь очень нравилось, он, задумавшись и улыбнувшись, говорил: «Не правда ли, Мышь, настигает какое-то чувство справедливости, что мы вот здесь сидим и на все это смотрим». Дескать, как нам повезло. Так и я, играя этот спектакль, отчетливо и мучительно ощущаю это чувство справедливости.

bb-2

 

Подготовила Кристина Москаленко

Фото
предоставлены организаторами гастролей – Bird&Carrot (Александриной Маркво).

Поддержка гастролей – NORVIK BANKA

Билеты: nimaxtheatres.com/apollo-theatre/brodsky_baryshnikov

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.