До революции и после войны

До революции и после войны

Три книги о России от потомственного дворянина, поэтессы-эмигрантки и американских писателя и фотографа

Феликс Юсупов. Мемуары

Не знаю, в курсе ли читатели «Англии», как год назад в Москве случилась давка на выставке Валентина Серова в залах Третьяковской галереи на Крымском валу. Очереди и вынос дверей случился в формате катаклизма, а феномен явления так и остался без окончательного объяснения (меня, например, всегда привлекали «другие» лица на полотнах русских художников, не похожие на нас, утраченные и притягательные, но  потому ли притянули они к себе тысячи москвичей за несколько дней?). При том, что Серов не прятался в запасниках, не был гоним или до сей поры малоизвестен широкой публике. Как раз наоборот – его произведения хорошо помнятся по иллюстрациям в школьных учебниках, что советской, что постсоветской России.

yusupov_booksОдной из частей экспозиции почти полного собрания произведений художника стали портреты Юсуповых – фамилии богатейшей, титулованной, приближенной к царской семье и правящим монархиям Европы. А среди благородных лиц самым знакомый, да и, пожалуй, самый известный из Юсуповых – младший отпрыск, князь Феликс. На картине он почти мальчик, только-только ставший юношей, в гимназической форме и с любимой собачкой. Через несколько лет, в канун революции 1917 года, этот юноша получит второе «имя», от которого не сможет избавиться до конца своих дней – «убийца Распутина».

Мемуары князя Феликса Юсупова – интереснейших документ эпохи, последних дней русской монархии и Российской империи. История, преломленная личным опытом, поступками, столь же обычными в то время, сколь и нетривиальными, если смотреть на них из XXI века. Феликс был баловнем судьбы, повесой, гулякой, после трагической смерти старшего брата – Николай глупо погиб на дуэли – осознавший, каким огромным богатством он владеет. В мемуарах он пишет о себе предельно откровенно, не стесняясь называть вещи своими именами, рассказывает собственную необыкновенную историю. Как любил переодеваться в женское платье и предпочитал общество мужчин, как женился, как открывал госпитали в своих домах в Санкт-Петербурге во время Первой мировой войны и – подробно – как убивал рокового старца, считая Распутина причиной многих и многих свалившихся на страну бед, как оказался в эмиграции, жил на чужбине, продавая фамильные ценности, старел.

Феликс Юсупов прожил такую полную жизнь, что ее бы хватило на несколько более скромных. Происхождение позволило ему блистать от рождения и таковым оставаться, не признавая условностей и обстоятельств, способных помешать ему быть собой. Его мемуары такое же яркое тому свидетельство, как и портрет Валентина Серова, в каноническом издании помещенный на обложку.

berber_booksНина Берберова. «Курсив мой»

То же время, те же обстоятельства начала ХХ века в России, но абсолютно другая история, хотя и об эмиграции тоже, – как у Юсупова. Но совсем не так, конечно. Нина Берберова, происходившая из семьи интеллигентов и чиновников, не имела больших шансов на писательскую известность – будучи весьма посредственной поэтессой и писательницей, она осталась в литературе прежде всего женой поэта Владислава Ходасевича. А благодаря своей автобиографии «Курсив мой», впервые изданной приличным тиражом во время печатного бума перестройки, стала на некоторое время звездой в потоке воспоминаний о Серебряном веке русской поэзии.

Берберова и Ходасевич после революции уехали в Берлин, а потом в Париж, где продолжили знакомство с поэтами, тоже оказавшимися в эмиграции. Дружба с Андреем Белым, встречи с Мариной Цветаевой – страницы пестрят именами и порой очень язвительными комментариями. Горький, у которого Ходасевич и Берберова подолгу гостили, чуть что пускается в слезы и не желает слушать ничьих текстов, кроме своих, Бунин чванлив, груб, привередлив, «Нобелевская премия давно прожита», быт скудный и неопрятный.  Берберова, вероятно, правдива, о ее пристрастности теперь уже судить трудно, но многие почитатели не оценили излишне пристального взгляда на великих.

Небезынтересны пассажи по поводу происходящего в России. Берберова винит царя, считает, что его мягкотелость, нерешительность и слабохарактерность привели страну к катастрофе. Однако удивительно читать о реакции европейских политиков и журналистов на сведения, доносящиеся из советской России, где установилась диктатура пролетариата и репрессии косят таланты, как взбесившаяся газонокосилка. Но либеральные европейские газеты отказываются печатать письма, тайком доставленные из России, рассказывающие об ужасах красного террора – не верят, считают подметными.

Нина Берберова рассталась с Владиславом Ходасевичем, тяжко и часто болеющим, страдающим от депрессий и очень трудных, если не сказать нищенских, условий существования, за год до его смерти. Этого ей тоже не могут простить поклонники поэта и всего Серебряного века.

photo_books

Джон Стейнбек и Роберт Капа. «Русский дневник»

Эту книгу мне подарил друг-фотожурналист, работающий в большой столичной газете, со словами: «Прочитайте, не мог оторваться всю дорогу». Дороги у него бывают разной длины, недавно за пару месяцев он проехал от Москвы до Владивостока – на электричках, – делая по пути блестящие репортажи. Легенда военной фотографии Роберт Капа – его кумир, поэтому я сначала подумала, что его привлекло именно это имя на обложке. Хотя и лауреат Нобелевской премии, автор «Гроздьев гнева» Джон Стейнбек тоже не лыком шитый писатель. Но и я, будучи профессиональным журналистом, не подозревала о существовании такой книги – репортажа двух американцев о послевоенном Советском Союзе.

Стейнбек и Капа собрались и поехали в Россию по собственной инициативе, они решили, что напишут правду – только то, что увидят и услышат сами, о тех людях, с которыми им доведется повстречаться. Задача была не из легких – Америка вступила в холодную войну, и хотя до разгула маккартизма оставалось еще года три, знакомые приходили в ужас, услышав об их затее. Сказать, что в Советском Союзе в 1947 году их ждали с распростертыми объятиями – тоже будет большим преувеличением. Но они были молодые, смелые и упрямые.

Документ, оставленный нам великим писателем и великим фотографом, необыкновенно живой и сегодняшний. Тот, кто жил в Советском Союзе, вспомнит многие приметы, которые резали глаза американцам. И угрюмость москвичей, и цены в магазинах, и боязнь погонов и чинов оказаться в контакте с нежелательными иностранцами, и любопытство к Америке у обычных советских людей, неимоверным трудом восстанавливающих разгромленную страну.

Приведу пример, который забавляет от того, что и сейчас этот приемчик в ходу. Узнать, сколько тракторов в штуках выпускает Сталинградский тракторный завод – да и любое другое советское предприятие – никак не представлялось возможным. Ответ мог быть только следующий: на 10% меньше, чем до войны. Или больше, чем до войны. Ха! Читаю пресс-релиз добывающей компании у себя на рабочем столе: увеличили добычу на 15%. Вот оно, никуда не делось.

Капа страдал, конечно, от того, что на фотографирование требовалось разрешение, которые проверял каждый увидевший его милиционер. А на заводах и фабриках ему просто запрещали снимать. Стейнбек пишет, что страх перед фотокамерой много сильнее, чем перед бумагой. И все же Капа сделал потрясающие снимки. Они и без слов говорят много, а со словами – да все практически.

______________________________________________

Любовь Антонова, ведущая рубрики 

Antonova

 

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.