Сергей Гандлевский: «Не дай бог освоиться с самочувствием классика»

Сергей Гандлевский: «Не дай бог освоиться с самочувствием классика»

3 мая Лондон сможет «подслушать разговор» Бориса Акунина с прозаиком, поэтом и эссеистом Сергеем Гандлевским. За свою долгую творческую жизнь Сергей Маркович издал не так много поэтических сборников. А все потому, что он считает, что публичной жизни достойны стихотворения, которые радуют самого автора.

Вы уже знаете, о чем будет разговор писателя и поэта в Лондоне? Нас ожидает чистая или все-таки хорошо подготовленная импровизация?
— Самому хотелось бы знать, о чем пойдет речь – все собираюсь спросить об этом Григория Чхартишвили. Но почти уверен, что определенного ответа не получу: Чхартишвили по натуре игрок, а игра предполагает импровизацию. (Этим своим удивительным счастьем в игре он наградил и Фандорина.) Так что я немного волнуюсь в ожидании предстоящего.

Кем вы хотели стать в детстве и сбылась ли мечта?
— Из-за своей абсолютной зависимости дети рано приучаются лукавить: казаться такими, какими хотят их видеть старшие. Вот и я – больше напоказ, для родителей, хотя отчасти искренне увлекался биологией: читал Игоря Акимушкина, ходил в кружок при зоопарке и т.п. Но, вероятно, вирус бумагомарания я подцепил сызмальства. Оно и понятно: отец, сильно влиявший на меня в детстве и отрочестве, любил стихи, читал их под настроение на память; кроме того, рифмоплетство было семейной традицией двух-трех поколений – такое даром не проходит. В одном моем опусе ровно на эту тему – «Портрет художника в отрочестве» – говорится:

И юннат был мечтательным малым –
Слава, праздность, любовь и т. п.
Он сказал себе: «Что как тебе
Стать писателем?» Вот он и стал им.

Словом, мечта сбылась: большую часть жизни я занимался, чем хотел, жил, можно сказать, в свое удовольствие.

Фото: Владимир Эфроимсон

Вас называют живым классиком. Как вы себя ощущаете в таком статусе?
— Попробую ответить на этот вопрос честно. Это, конечно, лестная кличка, но не дай бог освоиться с самочувствием классика: оно ведь не оставляет никакой надежды на развитие и совершенствование, будто дело жизни уже сделано, и песенка спета. В таком настроении утешительного, согласитесь, мало. Оно хорошо описывается бесчеловечным термином отечественного собеса – «возраст дожития».

Современные родители жалуются, что Пушкина дети читать не могут – не понимают, скучно и т.п. Как можно вызвать интерес у подрастающего поколения к Александру Сергеевичу?

— Лучший способ вызвать у детей и внуков интерес к Пушкину – самому любить его. Проповедь всегда уступает личному примеру. Помните, как Том Сойер красил забор? Малец был отменным психологом и нарочно делал эту обыденную работу с таким смаком, что к нему выстроилась очередь желающих. А раз можно увлечь предметами и темами вполне рутинными, то гениальным поэтом – и подавно. И здесь мне, повторюсь, повезло: когда отец вслух и наизусть читает душераздирающую последнюю главу «Евгения Онегина» (причем не на публику, а для себя, с наслаждением!), подростку сыну несложно подпасть под обаяние пушкинской гения!

Сейчас большое внимание стало уделяться Бродскому и Маяковскому. Заметен всплеск интереса к их творчеству. Чем это можно объяснить?
— Мои наблюдения основываются на опыте так называемых «мастер-классов» – другого общения с молодыми авторами у меня почти нет. Пик повального подражания Бродскому остался, кажется, позади – что хорошо: безошибочно узнаваемый стиль этого замечательного поэта начал было раздражать, примелькавшись и обесценившись под пером несметных эпигонов. Теперь плагиат пошел на убыль, и можно любить (или не любить) собственно автора, а не поветрие. А вот относительно недавнюю моду на Маяковского я заметил с противоречивым чувством: цеховая солидарность велит радоваться, когда стихи давно умершего поэта снова делаются насущными, несмотря на казенный «хрестоматийный глянец» – это, с одной стороны. Но с другой – поэзия Маяковского мне по большей части не нравится, потому что его интонация кажется очень принужденной. Думаю, что «воскресение Маяковского» объясняется общественной ситуацией в сегодняшней России: мера безобразий и несправедливостей превысила все мыслимые пределы, и это заставляет молодых авторов переходить на крик – тут у Маяковского есть чему поучиться.

Стихотворные ритмы напоминают математические формулы, при анализе поэтических произведений их иногда так и обозначают нулями и единицами. Но в то же время поэты часто говорят, что им кто-то диктует сверху и стих просто льется. Как в действительности обстоит дело? Поэзия это все-таки расчет или чистое вдохновение? Можно ли научить писать стихи?
— Исходя из личного опыта, скажу, что в поэзии сосуществуют и расчет, и вдохновение – каждый раз в своих пропорциях. Но важно иметь в виду, что у поэзии – именно у поэзии! – очень щекотливые, что ли, взаимоотношения с ремеслом. Это не мое открытие – профессионалам это давно известно. Владислав Ходасевич заметил, что слой мастерства в поэзии очень тонок и практически неотделим от собственно поэзии. «Вот еще почему невозможны поэтические студии и почему, когда дело идет о поэзии, неприменима старая аналогия: в музыке – гаммы, в живописи – зарисовки и т. д.» Ему через полвека вторил Александр Межиров: «техника применительно к поэзии сама себя ставит в кавычки». Соглашаясь с ними вообще, а с Ходасевичем и в частности – касательно тщеты литучебы, – я, тем не менее, иногда веду такие занятия, потому что верю в пользу литературных компаний, особенно в молодости. Но сразу предупреждаю слушателей, что я, в первую очередь, не учитель, а ведущий встреч, на которых они, браня и превознося друг друга, упражняют эстетический вкус и обзаводятся литературным опытом. Во всяком случае, у меня было именно так: в юности я набирался ума-разума у друзей-поэтов, а лишь потом, ближе к зрелости – у классиков.

Известен любопытный парадокс: автор может оказаться далеким от добродетели человеком в отличие от своих произведений. Можем ли мы говорить в таком случае, что это проявление какой-то высшей силы? Для чего нам литература и тем более поэзия?
— Начну со второго вопроса. Мы обречены вновь и вновь вопрошать «для чего нам литература и проч.?», потому что искусство из того ряда очень объемных явлений людского бытия, где любой ответ кажется возмутительно куцым и неудовлетворительным, так же как, к примеру, любое «окончательное» разъяснение смысла жизни, смерти и т. п.

Теперь – о нередком, подчас разительном несоответствии пафоса произведения искусства и, с позволения сказать, морального облика его автора (об этом см. стихотворение Пушкина «Поэт»: «И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он…»). Думаю, что разгадка данного парадокса такова:

стоящий автор далеко не всегда стремится писать нравственно – но всегда старается делать свое дело хорошо, чтобы по окончании работы можно было восхищенно воскликнуть в свой адрес «Ай-да сукин сын!».

И вот по мере того, как автор подгоняет изделие под угадываемый им эталон гармонии, пафос всего произведения с неизбежностью делается нравственно вменяемым, даже если рука не поднимается поставить автору как частному лицу удовлетворительную оценку за поведение. Видимо, эстетика и этика – сообщающиеся сосуды.

Беседовала Маргарита Баскакова

Подслушанный разговор писателя с поэтом: Акунин vs Гандлевский состоится 3 мая в 19:30 в King’s College London (Bush House, 30 Adwych, WC2R 4BG)

Билеты от £25 (angliya.com/tickets)

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.