Кантемир Балагов: «Попасть в оскаровский список было приятно»

Кантемир Балагов: «Попасть в оскаровский список было приятно»

На Лондонском кинофестивале показали фильм «Дылда» – вторую полнометражную ленту режиссера из Кабардино-Балкарии Кантемира Балагова. Ученик Александра Сокурова Балагов, которому нет и 30 лет, снял проникновенный фильм о судьбе двух женщин, которые возвращаются в Ленинград после окончания Великой Отечественной войны. 

В городе нет ни еды, ни собак, но есть надежда и желание забыть войну, как кошмар из прошлого. Высоченная и белесая Ия попадает домой раньше — ее комиссовали с сыном, и она работает медсестрой в госпитале. По ночам она делает «уколы милосердия», отправляя на тот свет солдат в безнадежном состоянии. 

Затем с войны возвращается и бойкая Маша. Оказывается, что с Ией жил ее сын, однако маму с войны он не дождался: во время одного из припадков, вызванных контузией, Ия нечаянно падает на ребенка и придавливает его насмерть. Весь фильм — исследование последствий постравматического синдрома в рамках человеческой жизни, дружбы, судьбы города и страны. В мае «Дылда» была удостоена приза «За лучшую режиссуру» во второй по значимости программе Каннского кинофестиваля «Особый взгляд». А недавно фильм выдвинули на премию «Оскар» от России в номинации «Лучший фильм на иностранном языке».  

– Кантемир, вы гость многих мировых кинофестивалей. Показ в Лондоне для вас — событие, или вы уже привыкли к фестивальной круговерти?

– Для меня, как для режиссера, важен любой показ. Это возможность увидеть, как реагирует новая публика. Зритель — он разный, в зависимости от страны, среды обитания. Наблюдать за реакцией новой аудитории всегда волнительно.

– Примите поздравления и с призом на Каннском кинофестивале, и с выдвижением от российского оскаровского комитета в категории «Лучший зарубежный фильм». Для вас — молодого 27-летнего режиссера – это должно быть ярким профессиональным событием. Вы в курсе, почему российский комитет отказался комментировать свой выбор в прессе: вас в России не любят?

– Новость насчет «Оскара» приятная. Я рад, что попал в этот список, а вот почему чиновники не комментируют, лучше спросить у них или у продюсера «Дылды» Александра Ефимовича Роднянского. Денег из государственных фондов мы не получали, вдобавок «Дылду» с января будут показывать в кинотеатрах США, что тоже важно для успеха на «Оскаре». Это произошло благодаря усилиям продюсера, а не поддержке государства. Я с трудом верю, что нам бы дали госфинансирование — в «Дылде» нет патриотического лоска. 

– Критики говорят, что «Дылда» – необычный  для России фильм на военную тематику, хотя после Великой Отечественной войны в России были сняты разные ленты как о самой войне, так и людях в этих критических обстоятельствах. Вы сами считаете, что в «Дылде» раскрыты грани военной темы, до сих пор не отрефлексированные в сознании россиян?

– «Дылда» выделяется, потому что сегодня все военное кино — мероприятие патриотическое. Я пытался сделать кино без лоска и помпы, которые приелись. Война — это территория, на которой нельзя уходить в абсолютный героизм или в стопроцентное коварство и трусость. Война — время исключительное, где все сложно, неоднозначно и где-то посередине.

– Вы не жили во время войны, но она просачивается в оба ваших фильма. В дебютной «Тесноте», которую тоже отметили в Каннах, действие происходит между Первой и Второй чеченской,  в «Дылде» – Ия и Маша возвращаются к мирной жизни после Второй мировой. Чем вас привлекает война, как художественный прием? 

– Предположу, что это бессознательное, у меня нет осознанной рефлексии по поводу войны. Поскольку я исследую не войну как явление, а человека в ней. Обстоятельства войны позволяют увидеть максимальную концентрацию дуализма в каждом герое. 

– Ваш учитель режиссер Александр Сокуров говорит, что на мир надо смотреть глазами своих героев. Как вы смотрели на мир в самом начале работы на «Дылдой», а как  – в конце?

– Первый сценарий, который мы написали с Александром Тереховым, сильно отличался от финальной версии, но процесс этот сложно объяснить — все происходит по наитию, фильм сам тебя ведет. А посыл остался тот же самый, потому что на первом плане — проблема женской обездоленности после войны. Ия и Маша возвращаются с фронта, сначала — Ия, контуженная, потом — Маша, полная оптимизма и надежд. Они обе пытаются влиться в это мирное русло, переодеться из формы в платья, ходить на танцы, но война их обнулила, и все нужно начинать заново — менять не только одежду, но и язык, отношения с людьми.

– Несмотря на ужасающие обстоятельства, кадры фильма наполнены волшебным светом, как в картинах голландских мастеров, и яркими красками. Документальные свидетельства того времени — черно-белые. Как  вы создавали эту картинку и почему она такая сочная вопреки мрачным обстоятельствам жизни всех героев «Дылды»? 

– Изначально я планировал снять черно-белый фильм, но, изучая документальные материалы, пришел к выводу, что люди в то время использовали очень много цвета, чтобы избавиться от серости повседневного быта. Во-вторых, таким ярким может видеть мир человек с контузией, а Ию комиссуют после контузии, и она остается работать в госпитале медсестрой. Мои героини начинают жизнь с нуля,  и наполняют ее красками, как могут.

– С цветами у вас как раз не все так просто: вы создали собственную палитру, где превалируют красный и зеленый. Что они означают?

– Красный – цвет травмы, крови, смерти. Зеленый – цвет надежды, жизни, рождения. Надевая яркое зеленое платья, моя героиня бежит в послевоенный мир, чтобы отстроить свою жизнь заново. Или вот Маша, которая возвращается с войны, рыжеволоса, война уже въелась в нее. И сын ее, Пашка – рыжий и в красном свитере — отмечен печатью войны.

– По возвращении Маша, кажется, совсем не расстроилась, узнав о смерти сына, за которым присматривала подруга Ия. Вы смотрите на войну через призму женской судьбы, вам не кажется, что ее реакция — слишком холодная?

– Маша очень хочет родить нового ребенка, который не знает войны, но не может: ранение лишило ее этого шанса. Она  так стремится в новое время, что отбрасывает все ужасы прошлого, включая смерть сына Пашки. Его Ия нечаянно придавила во время одного из своих приступов, они  тоже результат военных действий, психологической и физической травмы. Пашка умирает через 15 минут после начала фильма, как только он получает новое знание: от солдат в госпитале он узнает, как лает собака. Только что закончилась война, и собак в постблокадном Ленинграде просто не было.

– Когда Александр Сокуров набирал студентов в свою экспериментальную  мастерскую в Нальчике, он наделся, что вы — его выпускники – сможете совершить прорыв в культуре на Северном Кавказе, что вы не разъедетесь по миру, а будете работать именно в этом регионе. После успеха первых двух лент, нет ли идеи снять третий фильм именно на родине?

– Да, я хочу работать на Кавказе. Недавно я снимал в Осетии и был поражен лицами людей, которые там живут,  природой. Я подумал, что хочу снимать про людей, которые мне близки, среди которых я жил, на земле, где я вырос. Сначала были амбиции снимать голливудских звезд, но я понял, что не нужно — рано мне это делать пока.

Беседовала Елена Лео

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.