«Я понял, что не должен писать второго «Лавра»

«Я понял, что не должен писать второго «Лавра»

В рамках фестиваля SLOVO пройдет встреча с писателем, доктором фило­логических наук, специалис­том по древнерусской ли­тературе Евгением Водо­лаз­киным, выпустившим накануне свою новую кни­гу – «Авиатор». Его преды­дущий роман «Лавр» – жи­тие целителя, написанное в аутентичной древнерусской манере – в одночасье возвел Водолазкина в ранг лучших российских писа­те­лей 21-го века. Мы встре­ти­лись с Евгением, чтобы об­судить его новую книгу. 

– Евгений, поздравляю вас с выходом книги! Как обычно складываются ваши отношения с законченным текстом? Вы отпускаете его в свободное плавание или с волнением ждете первых отзывов читателей и критиков?

– Я пытаюсь его отпустить, но мне это не всегда удается. Ведь я постоянно выступаю перед читателями, и мне приходится читать фрагменты текста, отвечать на вопросы. Вообще говоря, мне не свойствен нарциссизм, так что я уверен, что законченный текст нужно оставить в покое. Выпущенная книга ведет себя очень самостоятельно, иногда – неожиданно для меня самого, как это было в случае с «Лавром». Я ведь абсолютно не рассчитывал на успех. Ра­зумеется, отпуская книгу в свободное плавание, я слежу за ней, поглядываю, как она там – не утонула ли? Читаю, конечно, рецензии. Но это уже – взгляд с берега, откуда в открытое море никакой спасательный круг не долетит.

– Читатели неизбежно будут сравнивать ваш новый роман с «Лавром». И, например, ли­тературный критик Галина Юзефович выразила мнение, что чем сильнее читателю нравится «Лавр», тем слож­нее ему будет принять «Авиа­то­ра», потому что они настолько не похожи между собой. Вы согласны с ней? И готовы ли вы к подобной реакции?

– Да, я читал эту замечательную рецензию. Галина – удивительно глубокий и проницательный критик, и ее мнение для меня в высшей степени важно. Я согласен с тем, что она написала о сложности восприятия «Авиатора» после «Лавра». Но, понимаете, у ме­ня, по сути, не было иного вы­хода. Как точно подметил один американский коррес­пондент, который читал мою книгу: «У вас почти безвыходное положение. Все ждут от вас второго «Лавра», а его-то как раз нельзя писать».

Проблема здесь следующая. С одной стороны, нельзя штам­повать одно и то же и создавать одно за другим жизнеописания святых. А с другой стороны – в любом сов­ременном жанре такого на­кала, наверное, не достичь. Я ведь писал «Лавра» как сред­невековое житие, которое бы­ло создано для того, чтобы передавать сверхсильные чувства и движения души. Житие говорит о главном – о жизни и смерти. Вот так напрямую об этих двух ключевых понятиях ни один из современных жанров рассказывать не умеет.

Я знаю печальный опыт лю­дей, которые пытались развивать свой литературный успех прямолинейно. И я мог бы на­писать «Лавр-2» и «Лавр-22», но это было бы неудачей не только для того текста, который я создаю: это погубило бы и самого «Лавра». Каждая новая книга действует ведь не только в перспективе, но и в ретроспективе. Поэтому я сра­зу понял, что второго «Лавра» писать не буду. И написал ро­ман, который, на мой взгляд, важен именно сейчас. Он не хуже и не лучше, он просто другой – как прекрасно отме­тила Галина Юзефович, я сде­лал движение не вперед и не назад, а вбок.

– Вы сказали, что эта история важна именно сейчас. Почему?

– Мне кажется, что именно сейчас особенно важно понимать, что все зависит от души человеческой. Все начинается, создается и разрушается внутри человека. А перевороты, войны, общественные катаклизмы – они производны по отношению к происходящему в нашей душе. Во всем мире сейчас заметно увлечение политикой, партиями, движениями, исправлением человечества разными методами. Мне все это кажется не то чтобы малозначительным, скорее – попыткой работать со следствием, а не с причиной.

Потому что душа – это единственное место, где человек властен делать то, что считает нужным. В остальном наши возможности слишком ограниченны. Поэтому уверен: если мечтаешь улучшить мир, то начинать нужно не с того, чтобы кого-то построить. Нет, начинать нужно с изменений внутри себя. Чем больше лю­дей обращают внимание на личную нравственную гигие­ну, тем они быстрее улучша­ют мир. И это гораздо эф­фективнее, чем десяток опубликованных деклараций. Если уж очень хочется революции – пусть это будет революция в собственной душе.

– Интересно, что при этом жизнь вашего героя Инно­кен­тия буквально прокрутили че­рез мясорубку именно ис­то­ри­ческие события. Не ви­дите ли вы в этом некоторого диссо­на­н­са? С одной стороны, мы мо­жем ориентироваться на свой внутренний мир, но в один мо­мент в этот мир все равно вры­вается глобальная история…

– Законный вопрос. Но я ду­маю, что противоречия здесь нет. Я ведь не отрицаю обще­ственных явлений. Я просто хотел бы указать на некую иерархию. На мой взгляд, персональное и общественное не противостоят друг другу – они сосуществуют как причи­на и следствие. В России на­чала ХХ века многим не нравился су­ще­ствовавший порядок жиз­ни – и он был сметен. Но на его место пришла такая власть, что мало никому не показалось. Потому что революционное движение связано с чисто внешними изменениями, а по сути ничего не меняется. Вы­ра­жаясь по-булгаковски, лю­ди – те же… Чтобы происходили позитивные сущностные изменения, необходим  эволюционный путь, связанный с изменениями внутри каждого человека. В этом смысле мне близка позиция, например, Лескова, которого упрекали за то, что он пишет антинигилистические романы. Ему говорили: «Вы что, не ве­рите в русскую революцию?» А он отвечал: «Я ве­рю, что наши люди способны сделать революцию, но я так­же знаю, что на следующее утро они выберут самого свирепого квартального – и будут ему поклоняться».

– Именно поэтому ваш герой, когда его спрашивают о тех исторических событиях, ко­то­рым он был свидетелем, пред­почитает рассказывать о вещах совсем другого рода – запахах, вкусах, личных воспоминаниях?

– Да, безусловно. Я бы мог назвать «Авиатора» романом о «другой истории». Потому что наши личные воспоминания – это тоже история, только не та, которая фиксируется в учебниках. Поэтому она скоро забывается и исчезает. А на самом деле эти вещи чрезвычайно важны – и стук дождя по листве, и скрип ка­литки. Впечатление, которое эти маленькие детали жизни произвели на меня, оказались спустя годы важнее масштабных исторических событий, которые мне было дано пережить. И не думаю, что я в этой ситуации уникален. Лич­ная история не менее (а мо­жет быть, и более) значима, чем история всеобщая.

– В романе мне бросилось в глаза то, насколько меняется интонация повествования, ког­да вы переходите из на­чала века в наши дни. Совре­менные реалии вы описываете с большой иронией и иногда даже с сарказмом. Значит ли это, что вы, как и ваш ге­рой, не чувствуете себя в пол­ной мере «современным человеком»?

– Я чувствую себя несовременным человеком сегодня в той же мере, в какой я бы чувствовал себя несовременным любому времени. Потому что писатель, если он слиш­ком закрепился в своем вре­мени, лишен дистанции по от­ношению к тому, что его ок­ру­жает. Он по большому сче­ту не способен выносить сос­тоятельные суждения. А юмор или сарказм как раз выступают в роли инструментов, которые позволяют эту дис­танцию сохранять. Я испытываю то, что Бахтин называл «вненаходимостью».

Вероятно, нечто подобное ощущал Иосиф Бродский. Он как-то сказал о себе: «Я – че­ловек, живущий за границей». Думаю, каждому писателю нужно жить в каком-то смысле «за границей» – по крайней мере, за границей своего времени. Это не значит, что следует не видеть своего времени в упор – такая позиция была бы странной – скорее, речь идет о способности иног­да ви­деть это время изв­не. Быть и в нем, и вне его. Пом­ните харм­сов­скую кошку, ко­торая «отча­сти идет по до­ро­ге, отчасти по воздуху плав­но летит»? При­мерно так должен действовать и писатель. Соб­ст­венно, из этих размышлений возник об­раз авиатора, способного отор­ваться от зем­ли.

– Связано ли ваше умение отстраняться от своего времени с занятиями древнерусской литературой?

– Думаю, да. Потому что взгляд древнерусского человека серьезно отличается от взгляда человека современного. Это взгляд с точки зрения веч­ности, который был свой­ст­вен не только людям Древ­ней Руси, но и вообще человеку Средневековья. В центре его жизни стоял Бог – и это определяло особенности ощущения времени. Время было относительно, и все понимали, что однажды настанет момент, ког­да время уйдет. Это выст­раивало совершенно иную все­ленную. И я, занимаясь древнерусской литературой вот уже 30 лет, стал замечать в себе некую профессиональную деформацию. Я сам стал нем­ного древнерусским человеком.

– Мне показалось, что в «Авиаторе» есть нечто, что можно условно назвать «ис­то­рическим разочарованием»: после всего пережитого в ХХ веке мы пришли к ка­кому-то измельчанию, то­тальному консюмеризму…

– Конечно. Собственно, и ро­ман «Лавр» – это моя попытка противопоставить консюмеризму нечто иное.  Показать, что есть другие ценности. Я убежден, что в жизни существует не только набор «мерседес-дом-яхта», но и то, что приподнимает душу человека, оставаясь при лю­бых потерях неизменным. Уто­нет яхта, ра­зобьется мерседес, а душа останется – если, конечно, о ней заботить­ся. Поверьте, я по своему ти­пу не являюсь проповедником, но могу сказать, что сам я пришел к вере от страха. Страха, что если ты в конце концов обращаешься в ничто, – все на свете бессмысленно. Любое плавание закончится и все яхты сдадут в утиль. Осоз­нание этого делает очевидным, что рядом с вечными ценностями все остальное выглядит гораздо дешевле.

Это не значит, что в срочном порядке всем нужно становиться святыми. Святость – очень сложный путь, который большинству из нас не под силу. Но когда кто-то один идет по такому пути, он показывает другим направление. Проблемы современности касаются в равной степени и России, и Запада. Чем лучше люди живут, тем активнее они изгоняют из своего сознания мысль о смерти. А ведь «memento mori» – знаменитое «помни о смерти» – это оптимистическое заявление. Оно позволяет встрепенуться, реанимироваться, начать правильно жить и делать больше.

– Еще одна тема, которая красной нитью проходит че­рез весь роман, – тема вины и искупления. И, в том числе, вины целого государства пе­ред одним человеком, например, советской власти перед гражданами, замученными в лагерях. Эта тема часто становится предметом дискуссии в современном обществе: должны ли признать свою вину в историческом масштабе, как это было сделано, например, в Германии?

– Мы не до конца разобрались со своим прошлым – а это может аукнуться в будущем. Нам еще предстоит понять, как именно в достаточно благополучной и развитой стране – а именно такой была Россия в начале ХХ века – возник страшный большевистский террор. Скажу честно: мне не хватает внятного признания вины со стороны коммунистической партии, которая, собственно, и была государством все 70 лет советской власти. Сейчас бессмысленно требо­вать наказания (лично ответ­ственных за преступления почти не осталось), но слова раскаяния, по моему убеждению, должны были прозвучать. Когда 7 ноября я вижу людей с красными бантиками, я думаю: осознают ли они, какую кровь и страдание бе­рут на себя? И бесспорные успехи страны, на которые они любят ссылаться, не от­меняют ни одного совершенного преступления. Надо со всей пронзительностью осознавать, что человеческая жизнь бесценна, и нет на све­те оправданий для убийства. Роль государства как раз в том и состоит, чтобы без ма­лейших колебаний зло называть злом – и делать все для того, чтобы оно не повторилось. Что-то в этом направлении сделано, но было бы большой ошибкой на этом пути остановиться. Нужно, напри­мер, вернуть городам и ули­цам их первоначальные наз­вания. Подчеркиваю: не пе­реименовать, а вернуть названия – этот процесс у нас еще далек от завершения. Уже одно это было бы частичным искуплением грехов.

– Если говорить об искуплении: в «Авиаторе» есть герои, которые, не будучи очевидным злом, становятся источником несчастий для других людей – предают друзей детства, доносят на соседей. Почему вдруг обычный человек становится частью этой «машины»?

– Беда в том, что история вообще состоит из ужасных поступков неплохих, в принципе, людей. Становясь «частью» чего-то, человек подвергает себя большому риску. Конечно, он может быть «частью» вполне благо­получного общества и про­жить длинную жизнь, не сде­лав ничего худого. Но случа­ется ведь и по-другому. Втя­нутый в общественный катаклизм, вчерашний обыватель становится доносчиком или, того хуже, палачом. Он всегда принимал краску своего со­циума, и когда эта краска по­темнела, изменил цвет и он. Все стали такими – так он ду­мает. Но все – это не оп­равдание, потому что ответственность – от районного суда до Суда Страшного – персональна. Получается, что спасение здесь все в том же персональном сознании, о ко­тором мы с вами говорили: при любых катаклизмах оно позволяет сохранить себя как личность. А кроме того – са­дясь в «локомотив истории», неплохо поинтересоваться, куда он идет. Есть такое до­рожное правило.

– На ваш взгляд, куда нас ведет тот «локомотив», в котором мы едем сегодня?

– К сожалению, локомотив России и локомотив Запада сегодня двигаются в разных направлениях. Говорю об этом с сожалением, потому что я – сторонник единства. Убежде­ние, что Россия – это Европа, я унаследовал от моего учите­ля Дмитрия Сергеевича Лиха­чева. И чем больше живу, тем больше укрепляюсь в этом мнении. Не вдаваясь в выяснение того, «кто виноват» (это потребовало бы отдельного непростого разговора), я бы сразу перешел к вопросу «что делать?». Мне кажется, пора уже начинать сближение. Всем нужно четко осознать, что мы одна семья в культурном, религиозном и историческом смыслах. Уверен, что в конце концов мы окажемся в одном локомотиве.

Беседовала Юлия Варшавская

Фото: Артем Геодакян/ТАСС/предоставлено фондом ВАРП

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.