Андрей Звягинцев: «Я был убежден, что никогда не буду снимать эротических сцен»

Андрей Звягинцев: «Я был убежден, что никогда не буду снимать эротических сцен»
Андрей ЗвягинцевTim P. Whitby/ Getty Images for BFI

Фильм российского режиссера Андрея Звягинцева «Нелюбовь» уже обласкан критиками: приз жюри на Каннском кинофестивале, первый приз Лондонского кинофестиваля, номинации на премии «Золотой глобус» и «Оскар». Семейная драма о разводе и потерявшемся 12-летнем мальчике оказалась понятной зрителям во многих странах. Теперь фильм можно увидеть на большом экране и в Лондона с 9 февраля. В преддверии этого события «Англия» публикует вторую часть разговора с режиссером.

 – У критиков есть разные версии по поводу сквозной темы ваших фильмов: Антон Долин считает, что это линия теряемого или приобретаемого жилья, другой, что это тема семьи, а третий — что фигура ребенка, который молча наблюдает за тем, как ведут себя взрослые.

— Кинокритики все время умудряются находить что-то такое, и мне предлагается с этим разбираться. История «Нелюбви» родилась так причудливо… В 2011 году мы закончили работу над «Еленой», и возникла отчаянная идея сделать ремейк фильма «Сцены из супружеской жизни» Бергмана на отечественной почве. Там в разговоре взрослых героев фигурируют дети, но они ни разу в кадре не появляются. Вот Александр (Роднянский. — Прим,. ред.) занялся поисками возможностей приобрести права на сценарий, но этот процесс затянулся. Там четыре правообладателя, с тремя мы договорились, а один не согласился.

В течение этих нескольких лет копились идеи и мысли. Лев Толстой говорит: «Все романы заканчиваются свадьбой, вот бы кто-нибудь написал роман о том, что же было после свадьбы» — разрушение связей, обнаружение себя на тринадцатом году совместной жизни в тупике и в абсолютной пустоте. Эти идеи натолкнулись на историю ребенка. Олег Негин, автор сценария, нашел в интернете информацию о том, как образовалось добровольное поисковое-спасательное объединение «Лиза Алерт». Его основатель, Григорий Сергеев, испытал сильное потрясение, когда участвовал в стихийных поисках девочки лет шести или пяти, Лизы Фомкиной, — ее нашли на исходе шестых суток, мертвой, и патологоанатом сказал им всем, стихийно собравшимся ребятам-поисковикам и соседям, что она умерла всего за шесть-восемь часов перед обнаружением. Он был так сильно впечатлен этим, что создал движение — забыл о своем бизнесе, который у него еще как-то параллельно работает, и сейчас занят исключительно движением «Лиза Алерт»: разрабатывает обучающие программы, принципы взаимодействия, практики. К ним уже присоединились двадцать пять регионов России, и поисково-спасательные отряды невероятно результативны. Так вот, Олег натолкнулся на этот потрясший его текст, рассказал мне, и так в истории появился ребенок. В пространство двоих вдруг вторгся этот третий персонаж, и все обострилось.

Дело в том, что рождается только замысел, а форма, проблемные места и темы — это все решения для реализации замысла. Я руководствуюсь тем, что не нужно снимать то, что уже было — надо попробовать повернуть другой стороной, отказать принципу, который кажется незыблемым.

Так что я уже привычно отвечаю на вопрос и про семью: эта тема меня преследует, но не является какой-то стратегией. Похожая история произошла с «Левиафаном»: прообразом главного героя, Николая, был американец Марвин Джон Химейер — бобыль, пятидесятитрехлетний ветеран вьетнамской войны, совершенно одинокий человек. Но ясно было, что разговаривать с трактором герой не будет, нужно дать ему сопротивление материала — отсюда появилась фигура жены, затем ребенок, затем усложнения, что жена — не мать ребенка. А тема — я совсем не люблю это слово, потому что оно очень формальное. История рождается, и она требует, чтобы в ней были, например, дети или дом.

– Задумываетесь ли вы о том, чтобы снять исторический фильм?

— Историческое — это возможно. Тогда были бы разрушены все эти построения и домыслы по поводу семейных драм или детей, или того, что «Елена», «Левиафан» и «Нелюбовь» — это трилогия. Есть история, которая лежит у меня с 2004 года — если бы она была реализована, то все это стройное здание критических концепций разрушилось бы: 1015 год, Киев, первые дни христианства, история из патериков об одном святом воине, которая начнется гибелью Бориса и Глеба.

– Какое кино вы не представляете себе возможным снять?

— Я никогда не думал об этом, честно говоря. Но я был убежден, что никогда не буду снимать эротических сцен — дал себе слово не делать этого после первой двадцатиминутной киноновеллы, где столкнулся с тем, что это невероятно, очень трудно сделать подлинно, по-настоящему. И в «Нелюбви» меня страшили три сцены: две эротические, откровенные сцены и сцена с мальчиком, подслушивающим за дверью. Я помнил, что это чрезвычайно важно, но не знал, как сделать, чтобы ребенок сыграл по-настоящему. Но оказалось очень просто, вы будете удивлены — он просто вообразил себе что-то очень грустное — и сыграл, сделав это восемь раз. Актеры ему не помогали, потому что мы снимали отдельно от сцены ругани. А сцены на кухне, когда мальчик прикрывает лицо ладонью, чтобы мать не видела его слезы, падающей из-под ладони на стеклянный стол, ее не было в сценарии. Это был последний дубль, он знал, чего я добиваюсь, и вдруг это сделал. Затем встал и вышел под гром аплодисментов съемочной группы. Такой парень просто.

Беседовала Вера Щербина

Читать еще:

Андрей Звягинцев: «Я абсолютный счастливчик»

Гран-при Лондонского фестиваля — у Андрея Звягинцева

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked with *

Cancel reply

This site uses cookies and different analytics technologies to monitor how you interact with our Website or obtain data from third parties and collect your browser technical configuration data. Please visit our privacy policy to find more information about cookies.